Ирина Птицына. Время в языке и язык во времени

Ирина Птицына – кандидат биологических наук, независимый исследователь, работала в Отделе нейрофизиологии Института экспериментальной медицины АМН СССР, а также ст. науч. сотр. в Институте аналитического приборостроения РАН. Область научных интересов обширна – от экспериментальной и теоретической биологии до лингвистики, антропологии, философии науки в целом, в настоящий момент – свойства и особенности интерпретации получаемых знаний. Автор более 70 печатных работ по биологии, психологии, лингвистике, антропологии, социологии, методологии, культурологии, семиотики, философии науки.

 

 

 

 

Время идет медленно, когда за ним следишь…
оно чувствует слежку. Но оно пользуется нашей рассеянностью.
Возможно даже, что существует два времени:
то, за которым следим, и то, которое нас преобразует.
А. Камю

Нынешнее понимание времени в науке описывается позицией, сформулированной в определении: «Время – атрибут, всеобщая форма бытия материи, выражающая длительность бытия и последовательность смены состояний всех материальных систем и процессов в мире. В. не существует само по себе, вне материальных изменений; точно так же невозможно существование материальных систем и процессов, не обладающих длительностью, не изменяющихся от прошлого к будущему»[1]. Такое определение утверждает существование времени как реальности, независимой от человека. Однако и в истории, и сегодня это не единственная форма понимания времени.

Многообразие существующих и существовавших мнений, очевидно, свидетельствует о том, что понятие «время» – собирательное, фактически набор омонимов, которые есть в различных аспектах бытия и не сводимы друг к другу.

В разных философских концепциях постулируется наличие субстанции, которая может рассматриваться как физическая материя и как идеальная, как существующая независимо от человека, так и зависимая от него. Обычно с временем связывают или под временем понимают изменения, происходящие в этой субстанции и/или в человеке – его теле или его душе. Выбор мнения зависит от позиции исследователя, от его отношения к научной парадигме. Время как «всеобщая форма бытия материи» может существовать в парадигме позитивистского типа, определяющей нынешнее состояние естествознания, где все понятия оказались сведены в один план. Время рассматривается как независимое от человеческого сознания, одномерное, асимметричное и необратимое, что соответствует модели, принятой в физике – оси, направленной из прошлого в будущее.

Если же использовать холистический подход, то оказывается, что сами по себе изменения не есть время, временем они становятся, если они так или иначе оцениваются, количественно или качественно, если отмечают наличие перемен. Выявляется два понятийных плана. Изменения – в реальности, а время – представление об этих изменениях; тут можно согласиться с мнением С. А. Аскольдова, что сознание – это то, что «делает» время временем, поскольку об изменениях можно судить только сравнивая, используя сознание, ментальные способности наблюдающего субъекта[2]. «Изменения» и «время» соотносятся между собой как понятия из областей реального и идеального, соответственно, изменения, перемены, т. е. движение в философском смысле – категория онтологическая, а время – гносеологическая. В каком-то смысле можно сказать, что время – это мера терпения и внимательности наблюдателя, который следит за изменениями чего-либо.

Заметить изменения можно только после какого-то накопления событий, выраженного в смене качеств, свойств пространства, и выразить их можно сравнением с предыдущим состоянием (перемещение или изменение вида: размера или фактуры). Отсюда, понятие времени – метафора изменения качества пространства. (Интересно здесь то, почему классическая научная парадигма рассматривает время как имманентный атрибут материи.)

Как так может быть? Как можно сомневаться в том давно привычном, что время и пространство – фундаментальные свойства материи, той реальности, в которой мы обитаем? А много ли мы знаем о реальности?

Человеческое знание, так или иначе, выражено в языке. Разные стороны представлений о мире воплощены в похожих, но различающихся понятиях – образе мира, картине мира и модели мира. Языковым уровням – порождения (из внеязыковой действительности, что соответствует морфоносемическому уровню языка по М. Р. Мелкумяну[3]) и бытования языка (что соответствует лексико-синтаксическому уровню) – отвечают образ и картина мира, модели мира отвечает выход языка вовне себя – порождение языком внеязыковой, новой (виртуальной) реальности.

Картина мира – представление о мире, как о смысловом поле, системе значений, общей для группы людей, где язык – одновременно и часть картины мира, и источник ее формирования, а образ мира – индивидуален, включает в себя и плохо вербализуемые, трудно переводимые на язык сознания процессы бессознательного.

Образ мира – это внутреннее субъективное (включающее как рациональное так и чувственное) представление конкретного (но принадлежащего какому-либо культурному сообществу) человека об окружающем его мире. Это представление основывается как на архетипах коллективного бессознательного, так и на индивидуальном опыте, что дает непосредственную связь с реальностью, можно сказать, что это первая производная от реальности. Значительное место тут занимают образное восприятие, эмоции, переживания; соотнесение с архетипическими образами дает основание для мистической, мифологической, поэтической составляющей. Принцип формирования образа мира базируется на личной значимости, важности явлений для конкретного человека. Сформировано было представление об образе мира – в психологии – А. Н. Леонтьевым[4]. Осуществляется образ мира в языке через смысл слова (по Л. С. Выготскому[5]), но формой воплощения могут быть и результаты деятельности в предметной области, главным образом в тех произведениях искусства, которые ориентированы на эмоциональный отклик, и в предметах культа.

Картина мира – это языковое описание образа мира (понятие берет начало в работах В. фон Гумбольдта и неогумбольдтианцев[6]), перевод индивидуальных представлений в языковые формы, которые обладают общим смыслом для носителей языка, сужение личного смысла до универсального значения. Она – довольно рыхлое, местами противоречивое образование, не имеющее вполне определенных границ и различающееся для разных культур, различным образом воспринимаемое и формируемое персонально, но, тем не менее, она относительно независима от индивидуального отношения к ней человека и являет собой социальный продукт, продукт сознания. Принцип ее формирования определяется общекультурными ценностями того общества, в котором принята данная картина мира, осуществляется она в языке через значение слова (по Л. С. Выготскому), связь с реальностью обеспечивается ее языковым описанием, можно приписать ей свойство второй производной от реальности.

Модель мира – схематическое представление картины мира на основе некоторых выделенных черт или свойств, отбор которых может производиться несколькими способами и определяется прагматической целью. Слово в модели редуцируется до термина.

Смысл индивидуален и не передается при общении, передается только значение. Иллюзия того, что передается смысл, базируется на том, что воспринятое значение воспринимается и понимается через смысл, имеющийся для данного значения у воспринимающего.

Картина, образ и модель мира составляют одно целое, где картина мира рассматривается как явная часть, а образ мира – как скрытая; модель мира определяет форму их передачи (то есть играет роль формы по отношению к содержанию).

Двухуровневая система, воплощенная в формуле первичного высказывательного комплекса (ПВК) М. Р. Мелкумяна, содержит лексико-синтаксический уровень, как явное (то, что присутствует в сознании «цивилизованного» человека в виде хорошо формализованных лексики и синтаксиса, отраженное в речи устной или письменной), и морфоносемический уровень, как скрытое, чем проявляется подсознание через сознание в процессе речепорождения, облекающим мысль словом.

Представление о разноуровневости языка возникает не только в лингвистике. Так, В. П. Морозов рассматривает невербальные экстралингвистические свойства речи и голоса человека[7], Пинхас Полонский оперирует понятиями «коль» (голос) и «дибур» (слово), при трактовке священного текста, различая тем самым два уровня языка – коммуникативный и моделирующий[8], Василий Фриауф разделяет язык на язык-символ и язык-знак[9], Жак Лакан рассматривает символическую функцию как двойное движение внутри субъекта, непрерывное чередование действия и познания[10].

Двухуровневая система (формула ПВК) отличается от предложенных ранее моделей структурной лингвистики тем, что она не замкнутое, закрытое целое, а открытая система; пользуясь математическим термином – она нецельномерная, проявляет свойства фрактальности. Формула ПВК показывает переход с одного уровня на другой не как отражение, не как смена одного другим, а как преобразование, при котором контекст одного уровня отторгается вовне/вбирается другим и создается (присовокупляется извне/выделяется) новый контекст, свойственный для второго уровня.

Итак, суждение совершается в языке, язык же служит инструментом, который позволяет передавать другому осознанное.

За время существования языка основные его функции остаются неизменными – коммуникативная и когнитивная, но меняются их проявления, изменяются как участники коммуникации, так и оформление результата познания. Результат деятельности языка – не только получение и передача знания, как это представлено в формальных моделях, но и сам язык как инструмент описания реальности (как материальной, так и идеальной), само описание, которое можно представить в виде языковой картины мира, и установление отношений носителя языка с реальностью посредством этой картины. Мифологическая картина мира сменилась современной – сменилась, но не заменилась, то есть скрылась в ее недрах, осталась замаскированной и почти неразличимой с образом мира.

Современное представление о реальности, как раз и проиллюстрированное определением времени, данном в начале статьи, включает в себя представление о причинах и следствиях как структурообразующем элементе временной последовательности «прошлое – настоящее – будущее». Необходимость наличия причинно-следственных связей характеризует мышление современного человека[11], выражается через модель мира, что, в свою очередь, отражается в языке наличием определенного типа грамматических конструкций и некоторых их функций; например, функцией маркирования временной шкалы событий временами глагола. Описание оси времени «прошлое – настоящее – будущее» обеспечивается как словарным запасом (сейчас, потом, прежде, давно, раньше, позже, затем и пр.), так и грамматическими формами – т. е. временными формами глагола. Кроме того, в современной картине мира постулируется возможность включения в коммуникацию всех вероятных действующих лиц, т. е. лиц, грамматически выраженных всеми способами (1, 2, и 3-го лица ед. и мн. числа), это соответствует методологии позитивизма, где при познавательной деятельности полагаются взаимозаменимыми и неразличимыми по свойствам не только предметы, представляющие объект, но и персоны, представляющие субъект.

Реальность может быть описана и картиной мира другого рода, с соответствующей формой сознания, существенно более тесно связанной с подсознанием, чем в первом случае.

Так, архаическим сообществам свойственно представление о времени, которое человеку нашей цивилизации проще всего интерпретировать как циклическое, где понятия будущего и прошлого относятся не только к последовательности и длительности событий, сколько к их «качеству» – мере соответствия идеальному эталону. Там нет развития, а есть обновление. Мифологическая картина мира базируется на других основаниях – структура мира не есть пространство-время, а отображена в иерархии социальных отношений, где человеческое сообщество имеет то же строение, что и окружающий мир, собственно, окружающий мир антропоморфизирован и входит в человеческое сообщество, образуя с ним единое целое. Структура социума отражает/отражается в структуре окружающего мира (по Дюркгейму[12]).

С другой стороны, явление партиципации, когда всё соположено всему, не предполагает причинно-следственных связей, а то, что в инакой картине мира воспринимается как развитие и замена прежнего настоящим и затем будущим, здесь видят как различные проявления, стороны одного и того же. Новое проявление чего-либо не отменяет, а только дополняет явление до целого. В этом смысле времени не существует, а есть только явное или неявное проявление возможностей к-либо человека или того или иного явления, в значительной степени зависящее от умения и опыта наблюдателя (так, жрец или колдун может видеть сокрытое от непосвященного взгляда, в частности видеть еще непроявившиеся ситуации, например с завтрашней охотой или сражением, которые уже в некотором смысле свершились), т. о. он не предполагает, а знает. Существовавший язык, по всей видимости, обеспечивал такой взгляд на мир.

Так, нынешние изменения в обществе, отношения в котором расслоились на семейные и производственные имущественные отношения, регулируемые законодательно, не только сменили словарь, но и значения оставшихся слов. Сильно редуцировался набор слов, описывающих структуру семьи как родовую организацию, обозначающих родственные связи.

Ось диалога в архаическом обществе не симметрична («я» и «ты», т. е. адресант и адресат не равноправны), и другие участники, которые являются наблюдателями, могут включаться в разговор только специальным способом – как свидетели, эксперты, хор, а не как действующие лица. Картина мира сополагается со структурой общества, и языковые средства (в т. ч. глагольное время) должны отражать ход событий как проявления особенностей этой структуры.

В языковом материале эти скрытые особенности служат объектом изучения таких дисциплин, как прагматика или стилистика, в то время как с точки зрения грамматики они часто рассматриваются как особые случаи, не соответствующие наиболее «правильным» (т. е. соответствующим типичным, простым случаям) формам выражения мысли.

Не следует считать, что язык полностью утратил способность отражать мифологическую картину мира – такое мнение было бы как раз проявлением представления о причинно-следственных связях, где становление следствия (последующего) отменяет причину (как предыдущее). Последующее может маскировать предыдущее. Точно так же высказывание, пройдя этап порождения, переходит из морфоносемического на лексико-синтаксический уровень, но не теряет связи с первым; первый уровень скрыт, но как бы «просвечивает» через второй и может быть выявлен специальными методами, подобными тем, которые используются в психоанализе и исследованиях в области мифологии.

В лингвистике о таких (по-видимому, имеющих отношение к архаике, сохраненной подсознанием) скрытых формах говорят как о «скрытой» грамматике[13], о явлениях такого рода писали еще В. Гумбольдт, Потебня, Щерба, Шахматов, Уорф, основываясь на том, что истинный (полный) смысл сообщения можно выявить не синтаксическим, а семантическим анализом, при котором для понимания важен смысловой контекст.

Язык должен иметь возможности вполне выражать особенности современной ему картины мира, время, соответственно, должно выражаться в языке. Так, временны´е формы глаголов соответствуют линейному равнозначному представлению о прошлом, настоящем, будущем: повторял, повторяю, повторю; делал, делаю, сделаю (буду делать). В лингвистическом энциклопедическом словаре время определяют так: «Время глагольное – грамматическая категория глагола, являющаяся специфическим языковым отражением объективного времени и служащая для темпоральной (временной) локализации события или состояния, о к-ром говорится в предложении. Эта локализация является дейктической, т. е. соотнесенной прямо или косвенно с реальным или воображаемым hic et nunc ‘здесь и теперь’. Она заключается в указании посредством противопоставленных друг другу временны´х форм (глагольных времен) на одновременность, предшествие или следование события моменту речи или – в случае т. наз. относит. временнóй ориентации – какой-то другой точке отсчета. <…> В совр. рус. яз. глагольные времена, при их прямом употреблении, определяют событие непосредственно по отношению к моменту речи как одновременное (настоящее время), предшествующее (прошедшее время) или последующее (будущее время). При относит. употреблении, напр. в придаточных предложениях, зависящих от глаголов мысли, чувства и речи, событие ориентировано по отношению ко времени действия главного предложения: “Ему показалось, что в доме кто-то ходит”; “он сказал, что приедет”»[14].

Таким образом, глагольное время служит для указания локализации в предложении точки отсчета (сейчас, настоящее время), относительно чего выстраивается шкала «раньше – позже», в которой равно легко определяются прошедшее и будущее время, различаясь для внешнего наблюдателя только грамматическими особенностями.

Тут признаки формы глагола настоящего времени (повторяю, повторяем, повторяешь, повторяете, повторяет, повторяют) оцениваются как грамматические метки лица и числа, что позволяет, наряду с порядком слов в предложении, оценить, к какому существительному относится данный глагол («Я говорю, а ты молчишь»). Аналогично – для будущего и прошедшего времени они воспринимаются только как метки грамматической конструкции, которые, имея видимую избыточность, позволяют выстраивать связи между словами, как полагают, с устойчивостью к помехам. Сама грамматическая конструкция воспринимается как логически-устроенная конструкция в рамках представлений о наличии причинно-следственных связей, когда прошлое ассоциируется с причиной, а будущее – с задачей, целью; настоящее же – с процессом ее достижения, а само речевое сообщение оценивается с точки зрения наличия в нем информации как отдельной, самодостаточной истории, безотносительно к личной заинтересованности в ней, ценности ее для адресата и адресанта.

В то же время, человек не только отстранен от языка, исходно получая его извне при обучении и пребывая в сформированной до него языковой среде, но и является носителем языка, то есть содержит язык внутри себя, порождая его и воспроизводя в том объеме, который соответствует его жизненному пути. Более определенно об этом говорил В. Гумбольдт: «Язык следует рассматривать не как мертвый продукт (Erzeugtes), но как созидающий процесс (Erzeugung). <…> Язык не есть продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia)»[15]. То есть живой язык исходно обладает двойственностью, когда человек одновременно использует продукты языка, как субстрат, материал своей деятельности и – осуществляет языковую деятельность. Именно такой взгляд лежит в основе представлений о морфоносемике[16]. При рассмотрении языка как продукта деятельности, язык и его носитель выступают в качествах объекта и субъекта, и это характерно для позитивистской методологии. Язык рассматривается только на лексико-синтаксическом уровне, морфоносемический уровень игнорируется. Такой взгляд соответствует представлению о языке как совокупности информации. Это возможно, если исследователь как бы исключает себя из языковой деятельности, используя свои языковые способности только как инструмент, в т. ч. инструмент анализа, отстранен от его собственного я, его личности, индивидуальной истории, потребностей, пристрастий и пр.

Если же глагольное время узреть не со стороны внешнего наблюдателя, но с позиции носителя языка, то есть изнутри, то смысл ситуаций, обозначенных разными временными формами глагола, становится иным.

Казалось бы, современная картина мира, как и описывающий ее язык, совершенно избавились от мифологических представлений и взяли в основу представления о причинности, соответствующие линейному, развертывающемуся времени и, соответственно, временным категориям грамматики. Но так ли это?

Известно, что миф не исчезает, а только уходит вглубь, в подсознание, оставаясь скрытой пружиной, действующим началом осознаваемых поступков[17], проявляясь в образе мира. Наше представление о мифологическом периоде истории сопряжено с представлением о циклическом времени – по-видимому, это связано с тем, что неизменные, устойчивые параметры окружающего мира, приходящиеся на соответственные фазы ритма, обеспечивали надежность, гарантию выживания человека. Периодичность – смена сезонов, дня и ночи олицетворялась деяниями воскрешающих и умирающих богов, спуском их в преисподнюю и пр., что входило в космогонические мифы и служило для описания структуры образа мира. Ритуалы, жертвоприношения и прочие магические действия со стороны людей «обеспечивали» возобновление, коррекцию «изношенного» мироустройства, побуждали сакральные силы к восстановлению их функций[18]. Деятельность людей в этом смысле обеспечивала не развитие, не динамику, а поддержание стабильности, неизменности мирозданья (как образа мира архаического сознания). Функции богов и людей различались – все свершалось по воле богов, и люди могли только корректировать действия богов, обращаться к ним с просьбами, но не решать, не действовать, не менять мир по своему разумению.

Становление нынешнего представления о линейном времени связано не только и не столько с изменением картины мира, сколько с изменением собственной роли человека в этом мире. Человек, приобретая свойства личности, начинал приобретать свойства демиурга («и будете как боги»), который не только поддерживал миропорядок, но и изменял его в нужную себе сторону. Мир терял свойства «сменяющейся неизменности», приобретая динамику, развитие, а с ними – причины и следствия. Это достигалось тем, что уже не ритм вел человека по жизни, а человек, управлял ритмом, что в свою очередь связано с индивидуальной волей, поиском причин происходящего и постановкой личных целей и задач.

В языке, обеспечивающем эти изменения, должны были действовать наряду с перечислением имен, деяний и указаний, грамматические формы, выражающие авторитетную оценку, подтверждение наличия произведенного и произошедшего (для прошлого), и формы ожидания / прогнозирования / обещания / скрытой просьбы о разрешении, одобрении (для будущего), которые в современном языке существуют в неявной форме.

Так же как значение слова одновременно обеспечено смыслом и смысл же скрывает, так и современные грамматические формы глаголов, выражающие временные отношения оси «прошлое-будущее», одновременно и скрывают архаические функции и обеспечиваются ими. На то, что формы глагольного времени могут выражать что-то другое, нежели линейное время, указывал К. С. Аксаков, в полемике со своими оппонентами доводя свою точку зрения до той крайности, что «ни одна глагольная форма в нашем языке времени не означает»[19].

Обратившись к языку как к экспертной системе, разберем примеры, предложенные К. С. Аксаковым[20]:

«Всякий день проходил у нас однообразно: я подойду к его двери, стукну раза два; он отворит, скажет мне: здравствуй и потом пойдет со мною»;
«он не много теряет часов на разговоры, каждое утро он скажет мне: здравствуй, и пошел себе заниматься, и т. д.»;
«И поехал Дунай ко князю Владимиру,
И будет у князя на широком дворе,
И скочили с добрых коней с молодой женой» (народная песня);
«посмотрите, что делает заяц: прыгнет и приляжет, прыгнет и приляжет»;
«как кинется, как побежит»;
«все тихо: волна не подымется, листок не шелохнет».

Сам К. С. Аксаков сводит все разрозненные времена действий в каждой приведенный фразе в единый план, помещая локализацию времени фиксированно в одну позицию, «как понял бы иностранец», то есть пользуясь логикой своих оппонетов, извлеченной из иностранных – по видимому, греческого и латинского – языков, а когда оказывается, что русский язык не вписывается в такое «прокрустово ложе», и делает тот вывод, что «времен в русском глаголе нет вовсе»[21]. Но это не так, или, точнее, может быть так только иногда.

Действительно, если следовать предложенной и оспариваемой автором же логике, то не удается создать отчетливого впечатления о времени происходящего. Но уже обратившись к приведенному выше словарному определению глагольного времени, содержащему указание на дейктическую локализацию события внутри предложения (см. современное представление о категории времени, например в[22]), можно разрешить «загадки» некоторых примеров (первого и второго). В других примерах ни смещение точки отсчета внутри предложения в случае относительной временнóй ориентации, ни переносное, метафорическое понимание времени внятного представления о фактическом времени происходящего не дают. Очевидно, несмотря на формальную «неправильность» употребления форм времени, нет сомнения, что в первом случае речь идет о прошлом, а во втором – о настоящем. Понять временную структуру этих предложений помогает представление о мигрирующей локализации, когда очередная часть фразы задает время следующей, причем надо учитывать длительность события, описываемого каждым глаголом. Акцент на длительность, собственно, является безусловно ценным в рассуждениях Аксакова[23] как наследника и оппонента Г. П. Павского внутри особого направления в русском языкознании[24]. Длящееся (или многократное) время не столько указывает локус, сколько предлагает читателю выбрать его, исходя из других указаний (т. е. не глагольного указания на момент отсчета: «всякий день», «каждое утро»). Уже применение этих процедур предполагает большее участие слушателя (читателя) в «жизни» фразы, чем предусмотренные простые отношения их как субъекта и объекта. Последующие примеры требуют обращения к бессознательному слушателя, к его образу мира – частичный возврат к морфоносемическому уровню, который обеспечивает дополнительные смыслы, наряду со значениями, задаваемыми явными грамматическими формами лексико-синтаксического уровня. Но этот уровень, обычно сокрытый, проявляется только либо в случае «недостаточности» лексико-синтаксического, либо для специальной задачи передать кому-либо сообщение наиболее полно, сохраняя образы, эмоциональную составляющую (что часто используется в поэзии), при минимальном «входном контроле» сознания. Структура такого сообщения всегда будет иметь какой-либо логический «дефект», недостаточность, противоречие, лакуну, которую адресат будет заполнять «по умолчанию», как очевидно понятную ему (содержание чего не всегда соответствует истине), исходя из большого контекста, истории отношений или культурной традиции. Таким образом достигается как эмоциональный резонанс близких людей, так и может производиться манипуляция. Такого рода сообщения, так или иначе, воздействуют на эмоциональную сферу, в структуре их зачастую будут присутствовать повторяющиеся элементы (что наблюдается почти во всех приведенных примерах) – как слабое проявление фасцинации. Включение подтекста для определения грамматических задач приближает такой разбор предложения к толкованию, интерпретации, что непременно присутствует в тексте, но игнорируется синтаксисом.

Примеры из Аксакова показывают, что обращения к дейксису не всегда достаточно для анализа, и нужно учитывать на каком языковом уровне он производится.

Формам глаголов настоящего времени на морфоносемическом уровне соответствуют форманты, обозначающие статус, состояние возможных участников действия, воплощенного в диалоге, как единичных (грамматически – я, ты, он/она), так и коллективных (грамматически – мы, вы, они).

Есть три участника: два основных, как участники «делания», диалога, приводящего к изменениям в реальности, и косвенные лица, «свидетели», обстоятельства или жизненная ситуация которых изменяется из-за происходящих действий. Т. е. реконструированная функция – указывать на статус, состояние участника отношений, соответствующий форме проведения речевого акта и оценка его социумом.

Формам глаголов будущего времени на морфоносемическом уровне (сквозь лексико-синтаксический) соответствует не время, а способность обеспечивать намерения/ожидания участников действия. Глаголы настоящего времени не маркируют род/пол участников действия. Реконструированная функция глаголов прошедшего времени – подтверждение достигнутого status quo – экспертная функция, свидетельство совершенного (свершавшегося/свершившегося) события. В прошедшем времени игнорируется лицо: действие свершено и роли сыграны (в данном случае мы не затрагиваем проблематику глагольного вида). Результат действия предъявляется с новой информацией о бывших участниках – указывается их род или пол. Важность такого изменения можно понять, предположив, что род в русском языке сохранился как рудиментарная форма, застывший слепок обозначения пола в качестве метки одушевленности при антропоморфизации явлений и предметов внешнего мира, что свойственной мифологическому мышлению. При этом по-прежнему остается релевантной информация о том, выступает участник один или группой (сохранение указания на число). Таким образом, этот реконструкция функций глаголов морфоносемического уровня указывает на то, что скрыто в тексте: позиции участников языкового общения, выявляемые в ходе общения, взаимоотношения их между собой (степень вовлеченности в диалог), позиции их в социуме сообразно праву свидетельствовать или выражать намерение, надежность их как экспертов свершившегося и предсказания будущего.

Приведенный отрывок из народной песни, применительно к формам глаголов, можно трактовать так, извлекая из глагольных времен, которые тут времени не обозначают, другую информацию:

«И поехал Дунай ко князю Владимиру» – быстро, решительно собрался,
«И будет у князя на широком дворе» – дорога потребовала много времени, требуется ожидание, пока он прибудет на двор,
«И скочили с добрых коней с молодой женой» – скочили быстро, торопились встретиться; кроме того, противопоставление поехал и скочили усиливает длительность, и соответственно, важность действия.

Можно попытаться систематизировать функции глаголов в целом, в зависимости от того, насколько же они на самом деле обозначают время.

Рассмотрим грамматические формы глагола сообразно с тем, как они могут обеспечивать разные типы коммуникации. Можно выделить основные четыре типа коммуникации, которые выражаются с помощью форм волитивного и когнитивного наклонений[25].

Обратим внимание на степень включенности говорящего в действие. Для этого придется ввести четыре участника действия: говорящего (автора высказывания), слушающего (того, к кому обращено высказывание), субъект речи (лицо, осуществляющее действие в высказывании) и объект речи (лицо, на которое направлено действие субъекта речи). Предполагается, что условием возникновения коммуникации должна быть ситуация, имеющая потребность в разрешении и приводящая к изменению в результате действия.

Ι тип коммуникации: говорящий велит (приказывает, дает указание) слушающему что-то сделать (или не делать), т. е. изменить ситуацию (физическую реальность), в которой они находятся. Реальность говорящего-слушающего и субъекта-объекта речи – одно; при этом говорящий реализует свое право подчинять слушающего в данной структуре отношений (отношения «лидер → подчиненный»).

При использовании глаголов изъявительного наклонения в функции повелительности показатели времени отражают выраженность намерения, степень нетерпения, готовность или отсутствие готовности ждать действий субъекта речи, то есть говорят о состояниях последнего. Употребление форм прошедшего времени означает указание на то, чтобы действие было начато или выполнено в текущий момент, выражает крайнюю степень нетерпения, нежелания ждать («сделай сейчас, чтобы было готово вчера»): Пошел, пошел!

Глаголы будущего времени маркирует не время совершения действия объектом речи, а срок, который субъект речи готов ждать, меру терпения, выраженную во временном интервале.

Формы глаголов тут отражают не время, а структуру отношений между коммуникантами и/или состояние говорящего. Поскольку говорящий и субъект речи – одно, то субъект речи оказывается включенным в ситуацию высказывания, происходящую «здесь и сейчас». Это приводит к тому, что само понятие времени как картирования дистанции происходящего от субъекта речи теряет смысл – нет необходимости маркировать время за очевидностью.

ΙΙ тип коммуникации: говорящий просит слушающего сделать что-либо, что тот не обязан делать (отношения «подчиненный → лидер»). Реальность говорящего-слушающего и субъекта-объекта речи также одно и то же, но возникает возможность различных исходов ситуации.

ΙΙΙ тип коммуникации: говорящий не просто сообщает слушающему о своем действии, а сам факт произнесения и есть действие (перформатив). Говорящий одновременно действует и свидетельствует о своем действии, суммируя две роли. Реальность говорящего-слушающего и субъекта-объекта речи как бы начинает расслаиваться.

Для Ι, ΙΙ и ΙΙΙ типа используется волитивное наклонение, – это грамматическое выражение действия, в котором участвует говорящий, при этом говорящий и субъект действия – одно и то же лицо. Для Ι типа коммуникации употребляется главным образом повелительное наклонение (Принеси книгу), для ΙΙ типа – сослагательное (Ты бы принес книгу), для ΙΙΙ типа – сослагательное (Я попросил бы тебя принести книгу) и изъявительное (Клянусь принести книгу).

ΙV тип коммуникации: говорящий сообщает слушающему нечто о воздействии субъекта речи на объект речи. Используется когнитивное наклонение – это свидетельствование говорящего о каких-либо событиях. Грамматически употребляются формы глаголов изъявительного наклонения, где временные параметры события соотносятся либо с моментом речи («сейчас»), либо момент «сейчас» указывается в самом сообщении. Говорящий (пишущий) не участвует в действии, отстранен, только свидетельствует. Реальность говорящего-слушающего и субъекта-объекта речи разделены.

Выявляется следующее: глагольные формы обозначают время только при ΙV типе коммуникации; разные типы коммуникации имеют предпочтение в использовании определенного лица в качестве субъекта и объекта речи: 1 и 2-е лица у волитивного 1 и 3-е лица у когнитивного наклонения.

Любые попытки отстранения от происходящего, выход за границы ситуации, определенной для первых трех типов коммуникации, сразу улавливаются грамматикой и дистанция отстранения, как вдох, наполняет фразу временем, циркуляция которого осуществляется глаголами: Я прошу вернуть книгу – Я возвращаю книгу. Пойдем в кино! – Мы пойдем в кино – Пойдем в кино завтра. – Пойдем в кино на Невском проспекте. Выход за границы ситуации высказывания может быть понят как разнесение функций говорящего
и субъекта речи, говорящий и субъект речи различаются по пространственному расположению, по временной дистанции, что не характерно для повелительного наклонения.

Главный признак когнитивного наклонения – это отстраненность говорящего от ситуации, создаваемой речью, грамматическое выражение действия, в котором говорящий не участвует (говорящий как автор текста, а субъект действия в роли подлежащего). Высказывание (рассказ, повествование) обращено к слушателю, читателю, который находится за текстом и указывается (исключения – авторских отступления).

Разнесение говорящего и субъекта речи предполагает обязательное наличие подлежащего, выраженного грамматически или, реже, выявляемого из контекста. Однако, более существенно то, что говорящий свидетельствует, а никак не влияет на происходящее:
Дождит (происходит вовне и не зависит от языковой деятельности человека).
Мне холодно, мне стыдно (что-то изначально происходит вовне человека, что приводит к изменению состояния его организма или внутреннего мира).

Роль говорящего – в данном случае автора высказывания – предполагает, в изъявительном наклонении, наличие у него скрытых качеств: необходимо обладать достаточным авторитетом и социальной значимостью, чтобы свидетельствовать то, что сокрыто от глаз слушателей, что касается прошлый и происходящих событий, так и быть достаточно влиятельным, чтоб прогнозировать или направлять будущие события.

Таким образом, выявляется не только роль временных форм глаголов, но и наклонений в переходе от внеязыковой действительности, где речь является деятельностью, к языковой действительности, где речь является описанием внеязыковой действительности. Т. е. представлены два типа реальности, субъективная и объективная, не сводимые друг к другу, но взаимодействующие через речь. Они различаются как участниками (с одной стороны я и «синтетическое» мы (как объединение я и ты/вы), обращенное к ты/вы, а с другой — 1-е и 3-е лицо ед. и мн. ч., отчасти 2-е лицо ед. и мн. ч., обращенное к остальным лицам), так и функциями глаголов (с одной стороны обозначение иерархии отношений действующих лиц, а с другой – пространственно-временные параметры действия).

Эта ситуация хорошо описывается формулой ПВК, представленной в[26]: [(R₁ – {s} – k – R₂) ↔ (R₃ – m – {w} – R₄)], где левая половина – квалификативная, описывает качественные характеристики ситуации, отношения между коммуникантами, правая – локативная, описывает пространственные характеристики ситуации, отношения «орудие–объект». Здесь {s} – одновременно говорящий и субъект речи, выражаемые я (или «синтетическим» мы), облеченный авторитетом, представитель референтной группы, традиции, m – выделившийся субъект речи, принимающий форму разных, но каждый раз однозначно определенных лиц. Одновременно происходит смена объекта повелительного наклонения на субъект изъявительного, сравни:

Принеси книгу (<ты> – слушатель, одновременно и объект речи);
Ты принес книгу (ты – субъект речи).

Фигурные скобки означают множественность; R_i – радикалы. Стрелка – пауза между двумя частями формулы, обозначающая разрыв между говорящим и субъектом речи – есть условие и проявление времени в языке, переход времени говорения как речевой деятельности (k) в грамматическое время (возможность сосуществования грамматических времен в разных фазах описываемых действий {w}). Иными словами: разворачивание формулы, происходящее в зоне паузы и есть «формирование отчуждаемой сферы мышления»[27], то, что позволяет нам переводить череду изменений пространства во временные категории.

Строение образа мира, выявляющееся на морфоносемическом уровне, соответствует не столько тому, что создает сознание, сколько тому, что свойственно подсознанию, и архаический образ мира оказывается проявлением совокупности архетипических образов бессознательного, открытых Юнгом. Соотнесение архетипических образов с архаическим образом мира имеет глубинный смысл. Сам язык служит формированию мифа (на архетипической основе) об истории социума, состоящего из носителей конкретного языка, служит аргументом связи с прошлым, формирует границы рода (сообщества) как механизм отделения своих от чужих, обеспечивает подчинение народа задачам правителя, служит идеологии как основе разделения народов и выразителя интересов своего народа в отличие от чужих, фундирует традицию и основы права.

Если рассматривать язык в академической традиции, на лексико-синтаксическом уровне, то кажется непонятным утверждение Лакана о том, что подсознание структурировано подобно языку[28]. Однако языковая структура, предъявленная на морфоносемическом уровне, вполне укладывается в представление о возможностях подсознания, о пути перехода от архетипов к архетипическим образам и дальше – к слову[29]. То есть, можно полагать, что сознание имеет дело с представлением языка на лексико-синтаксическом уровне, а подсознание – на морфоносемическом. Не случайно приемы психоанализа позволяют интерпретировать любой сюжет, текст, как послание из подсознания, наряду с его «обычной» лингвистической интерпретацией. С другой стороны, сообщения из подсознания (сон, фантазия), несмотря на то, что имеют формально выраженный линейный сюжет и временную последовательность конструкции фразы, приданную им пересказом сновидца вторично, после избавляются от них – интерпретируются вовсе не по законам логики разворачивающихся по оси времени причинно-следственных связей. Сон анализируется как целостное образование, символическая мифологическая конструкция, в опоре на явления фасцинации (проявление и усиление значения при повторении) и партиципации (отождествление целого и части).

Время, воплощенное на лексико-синтаксическом уровне грамматически, на морфоносемическом уровне существует как деятельность, динамика носителя языка. По мнению, высказанному в[30], современные грамматических формы глагольных времен возникают при появлении среднего звена относительно до-временных состояний ожидания/намерения и завершения действия, с появлением нейтральной формы, зачинающей категорию грамматических времен – формы настоящего времени глагола. Наличие категорий двух различных планов, соответственно двум уровням языка, требует инструмента их сопряжения, роль которого формула ПВК и выполняет. Так же с ее помощью можно прояснить переходы между разными смысловыми планами, касающимися отношения человека ко времени[31]. Формула ПВК в целом проявляет в реальности как раз то, что Пёрсиг называет «Метафизикой Качества»[32], то есть это отдельная категория ментального опыта, не являющаяся ни субъектом, ни объектом. Следуя приведенным рассуждениям, к этой категории Качества относится сам язык, который одновременно существует вне человека и передается ему извне как часть культуры, в то же время – порождается и воплощается в каждом конкретном носителе языка. Время имеет те же свойства – оно отражает изменения, происходящие в реальности, и одновременно характеризует/обеспечивается способностями, качествами наблюдателя. Приведенные рассуждения дают ключ к пониманию большого числа явлений, обладающих подобными свойствами. Среди них, аналогично приведенным, – фонема, которая не есть звук (физическое явление), но не существует не как звук, воплощается через звук. Сюда можно отнести «тонкую материю» психики, неопределимую ни как только идеальное, ни как только реальное; жизнь, которая не сводится к физическим функциям «белковых тел» и для понимания своей сути всегда требует чего-то большего, вроде энтелехии Дриша; некоторые другие явления, главным образом именно те, определение которых составляет непреодолимые трудности для позиции, базированной на дуалистической, дихотомической картине мира – «уходящей натуре» позитивистского мировоззрения.

 

Примечания

Впервые опубликовано: Птицына И. Б. Время в языке и язык во времени // Пространство и время: физическое, психологическое, мифологическое. Сборник трудов III Международной научной конференции 21–24 мая 2004 г. Москва. М.: Культурный центр «Новый Акрополь» 2005. С. 96–110.

[1] Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 101.

[2] Аскольдов С. А. Время онтологическое, психологическое и физическое. Из статьи «Время и его преодоление» // Мысль, 1922. № 3. С. 80–83. Цит. по: На переломе. Философские дискуссии 20-х годов: Философия и мировоззрение / Сост. П. В. Алексеев. М.: Политиздат, 1990. С. 398–402.

[3] Мелкумян М. Р. К обоснованию морфоносемики // Семиодинамика. СПб., 1994. С. 116–130.

[4] Леонтьев А. Н. Образ мира  / Леонтьев А. Н. Избр. психолог. произведения: В 2-х т. Т. II. М.: Педагогика, 1983. С. 251–261.

[5] Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 2; Цветкова Л. С. Мозг и интеллект: Нарушение и восстановление интеллектуальной деятельности. М.: Просвещение, 1995. 304 с.

[6] Гумбольдт В. фон. Лаций и Эллада (фрагмент) / Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 2001. С. 303–306; Гумбольдт В. фон. О различии строения человеческих языков и его влияния на духовное развитие человечества / Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. С. 37–298; Вайсгербер Й. Л. Язык и философия // Вопросы языкознания, 1993. №2; Пищальникова В. А. Содержание понятия картина мира в современной лингвистике // Ползуновский альманах. 1998. № 1; сетевой ресурс: aomai.ab.ru/Books/Files/1998-01/13/pap_13.html.

[7] Морозов В. П. Искусство и наука общения: Невербальная коммуникация. М.: Ин-т психологии РАН, 1998. 163 с.

[8] Полонский П. «Пе-сах» – «Уста говорящие» // Коль Доди. «Голос моего друга». № 30. Нисан 5764 (март-апрель 2004). С. 1–5.

[9] Фриауф В. Язык и время // Топос. Литературно-философский журнал; сетевое издание: http://www.topos.ru/articles/0403/04_16.shtml/

[10] Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М.: Гнозис, 1995. С. 55.

[11] Аллахвердов В. М. Сознание как парадокс. СПб.: ДНК, 2000. 528 с.

[12] Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. М.: Дело, 2018. 736 с.

[13] Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Изд. 2-е. М.: Едиториал УРСС, 2002. 220 с.

[14] Маслов Ю. С. Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 89.

[15] Гумбольдт В. фон. О различии строения человеческих языков и его влияния на духовное развитие человечества. С. 69.

[16] Мелкумян М. Р. К обоснованию морфоносемики // Семиодинамика. С. 116–130; Мелкумян М. Р. Образование системы языка // «Проблемы структурной лингвистики-1972». М.: Наука, 1973. С. 555–563.

[17] Юнг К. Г. Архетип и символ / Сост. и вступ. ст. А. М. Руткевича. М.: Ренессанс, 1991; Кассирер Э. Сущность и действие символического понятия / Кассирер Э. Избранное: Индивид и космос. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. С. 271–434.

[18] Альбедиль М. Ф. Ритуал в пространстве традиционной культуры // Теория и методология архаики: I. Стратиграфия культуры. СПб.: 2003. С. 16–23.

[19] Аксаков К. О русских глаголах. М.: В типографии Л. Степановой, 1855. С. 11; того же мнения придерживался Н. Некрасов, см.: Некрасов Н. О значении форм русского глагола. СПб., 1865.

[20] Там же. С. 9–10.

[21] Там же. С. 9.

[22] Бондарко А. В. Темпоральность // Теория функциональной грамматики: Темпоральность. Модальность. Под. ред А. В. Бондарко. Л., 1990. С. 5–58.

[23] Аксаков К. О русских глаголах. С. 18.

[24] Мелкумян М. Р. Об отечественной традиции лингвистической антропологии // II Международный конгресс исследователей русского языка. «Русский язык: исторические судьбы и современность». 18–21 марта 2004 г., МГУ, Москва. С. 108; Мелкумян М. Р. Отечественная традиция лингвистической антропологии: концепция родного языка // XXXIII Международная филологическая конференция. Выпуск 24. Общее языкознание. 15–20 марта 2004 г. С.-Петербург. Филологический факультет СПбГУ. 2004. С. 3–5.

[25] Сильницкий Г. Г. Функционально-коммуникативные типы наклонений и их темпоральные характеристики // Теория функциональной грамматики: Темпоральность. Модальность. С. 90.

[26] Мелкумян М. Р. Об отечественной традиции лингвистической антропологии // II Международный конгресс исследователей русского языка. «Русский язык: исторические судьбы и современность». С. 108; Мелкумян М. Р. Отечественная традиция лингвистической антропологии: концепция родного языка // XXXIII Международная филологическая конференция. Выпуск 24. С. 3–5.

[27] Мелкумян М. Р. К обоснованию морфоносемики // Семиодинамика. С. 119.

[28] Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. 192 с.

[29] Мелкумян М. Р. К обоснованию морфоносемики // Семиодинамика. С. 116–130; Птицына И. Б. Архетип: биологические корни и семиотические плоды // Знак, символ, архетип. СПб.: РГАП, 2004. С. 238–250.

[30] Мелкумян М. Р. Язык – время // Пространство и время: физическое, психологическое, мифологическое. Сборник трудов III Международной научной конференции 21–24 мая 2004 г. Москва. М.: Культурный центр «Новый Акрополь» 2005.

[31] Птицына И. Б. О возможности лингвистического объяснения возникновения линейного времени // Тезисы II Международной научной конференции Пространство и время: физическое, психологическое, мифологическое. Москва, 30–31 мая 2003 С. 43–45.

[32] Пёрсиг Р. М. Субъекты, объекты, данные и ценности; http://www.48.org/txt/lit/sub.obj.data.value.htm.

 

 

В заставке использована картина Рене Магритта «Пронзенное время» («La Durée poignardée»), 1938, Национальный центр искусства и культуры Жоржа Помпиду, Париж.

© Ирина Птицына, 2005, 2025
© НП «Русская культура», 2025