БЕРЕГ ИСКУССТВ

БЕРЕГ ИСКУССТВ

Презентация книги Кирилла Померанцева «Оправдание поражения»

0

Первая презентация состоялась 10 мая в Пушкинском Доме. Некоторые фотографии, выполненные главным художником НП «Русская Культура» Дмитрием Дмитриевичем Ивашинцовым, приведены ниже.

Сидят слева направо научный редактор книги Ольга Ростиславовна Демидова, составитель и инициатор издания Александр Павлович Радашкевич, поэт Юрий Михайлович Кублановский. Ведëт заседание сотрудник Пушкинского Дома Алексей Маркович Любомудров.

Своими воспоминаниями о дружбе и совместной работе с Кириллом Дмитриевичем делится его литературный секретарь Александр Радашкевич. На столе перед ним лежат конверты с рукописями поэтического наследия Померанцева, переданные Александром Павловичем Пушкинскому Дому.

С благодарностью за ценный дар выступает заведующая Рукописным отделом ИРЛИ Татьяна Григорьевна Иванова.

 С воспоминаниями о совместной работе в газете «Русская мысль» и дружбе с Кириллом Дмитриевичем выступает поэт, публицист, искусствовед Юрий Кублановский.

Слева направо стоят участники заседания Алексей Любомудров, Дмитрий Ивашинцов, Вера Чиченкова, Александр Радашкевич, Николай Браун, Юрий Кублановский.

Ознакомиться с презентацией и услышать чтение стихов Кириллом Дмитриевичем, а также посмотреть небольшую видеозапись, можно по ссылке Презентация книги Кирилла Померанцева «Оправдание поражения»

© НП «Русская культура», 2018

Филипп Серс. В поисках абсолютного образа

0

Стремление художников исследовать новые возможности вдохновения – особенность творческой революции нашего времени. Начиная со Спинозы и кончая Фрейдом, вдохновение воспринималось как некое странное заблуждение, а его носители часто считались в культуре Просвещения опасными безумцами. Академия недооценивала значение личного вдохновения, ставя на первое место подражание шедеврам прошлого на основе виртуозного владения техникой. Следствием этого стало постепенное угасание творческого поиска в угоду следованию формальному канону. Отказавшись от академических законов, творцы современного искусства в ХХ веке избрали путеводную нить личного вдохновения. Философская и научная атмосфера эпохи требовала понимания и проверки своих открытий. Для художника, музыканта, поэта стало просто необходимо подвергать «плоды вдохновения» внимательному рассмотрению «при свете совести» и определять источник своего вдохновения – именно это и стало началом художественной революции.

Анна Кузнецова. Два проекта: о причастности и жертве

0

Анна Алексеевна Кузнецова – художник, арт-критик, публицист. Родилась в Москве в семье учёных. В 1984 году закончила МАХУ памяти 1905 года по специальности «художник театра». Член Союза Художников с 1992. Автор 16 персональных выставок в России и Европе (живопись; графика; видео-арт; шитые объекты из ткани; art-books). Работы находятся в музейных и частных коллекциях, зарубежных национальных библиотеках и в действующих храмах; опубликованы в каталогах и других печатных и цифровых изданиях. Номинант Премии телеканала Arte (France) в рамках FIAC / Slick (Paris, 2010). Участник групповых выставок с 1987 в России и Европе. Куратор, дизайнер и сценограф выставочных проектов в России и Европе, в том числе в рамках Года Франции в России, Московского Биеннале Современного искусства (параллельная программа) и др. С 1997 года публикуется в отечественных и зарубежных изданиях, среди которых Iностранец; L’Officiel; Вестник РХД (Франция); Русское Слово (Чехия) и др. Сфера интересов: философия, богословие, литература и искусство первой русской эмиграции; история Второй Мировой войны и послевоенного раздела Европы; современная философия, экология и зооэтика.

*****

Два художественных проекта Анны Кузнецовой, выполненные в современной акционистской манере, лишены тем не менее эпатажности, и адресованы вдумчивым зрителям, которые любят тишину и укромные ландшафтные уголки. Объединены они и общей идеей причастности к событиям мета-историческим, становящимися символами и потому влияющими на сознание людей из поколения в поколение. Художника Анну Кузнецову вдохновляет поиск героя: нашего времени или для нашего современника, – и таковыми ей видятся примеры жертвенной любви. Есть они и сегодня среди волонтёров и военных, но для эстетически утончённого человека они лишены философской и сакральной составляющей. Поэтому Анна Кузнецова обращается к событиям недавней истории, актуализируя в них не политическую или гражданскую составляющую, но мотив благородства: и по крови, и в устройстве личности. Личности эти, к великому прискорбию, являются уходящей натурой. Отсюда в образной системе автора возникает грустная, щемящая интонация, а философские основания неизбежно обретаются в самой онтологии вещей.

Интересен и важен ещё один момент – выхода из национального. Широко известный во всём мире факт убийства царской семьи в России,тем не менее, не является событием выходящим по своему глобальному значению за рамки русской истории. Точно так же и знаменитое покушение на Гитлера в конце войны, в числе главных организаторов которого был Клаус Штауффенберг, важное для всей Европы – мало значимо для современной России. Лишь понимание сознательной жертвы, принесённой участниками этих трагических событий, выводит эти события на всечеловеческий уровень. И тогда человеку любой национальности становится понятно почему в России строятся храмы царственным страстотерпцам, а в современной Германии 20 июля объявлено Днём национального траура, и на месте казни графа фон Штауффенберга и его товарищей проводится торжественное принятие присяги офицеров бундесвера. Ниже сам автор прокомментирует свои проекты, к которым хочется вернуться вновь и вновь.

Татьяна Ковалькова

 

Клаус Шенк граф фон Штауффенберг

На фотографиях Михаила Клюева арт-объекты выставки: 1. Виолончело-кейс 2. Портрет Клауса из черных шёлковых лоскутков 3. Крест-гирлянда

 

ВЫСТАВКА — CELLOCLAUS, 2007
Галерея Петра Войса «Сарт», Москва

Фигура Клауса Шенка Штауффенберга во многом соответствует тому, что условно можно назвать моим сакрально-творческим представлением о герое. Эта история меня интригует с 2004 года, когда я впервые разговорилась с людьми, чьи предки принимали активное участие в «деле Штауффенберга». Надо сказать, что с моей картиной мира я выпадаю из «коллективного сознания». Это вроде как мой собственный внутренний заговор. Конечно, это выигрышный «медийный персонаж». У него есть всё для этого:красота, происхождение,уходящее в глубь веков, смелость, его чёрная повязка и чёрные перчатки вместо пальцев, гибель в 37 лет… По нынешним меркам не подходит только одно: по всем свидетельствам, абсолютно по всем, он был верующий. Католик. Они все католики в этом семействе… И вот это как раз и есть мой «заговор», что я беру на рассмотрение этот факт с неким восхищением, а не издевкой человека двадцать первого века из мира искусства над «допотопной» наивной верой в какое-то там «высшее предназначение». И духовность Клауса здесь олицетворяет музыкальный инструмент, божественная гармония… и одновременно искушение…

Современное искусство не обращается к теме сакральности с позитивной точки зрения. Как всякая революционная организация, оно не любит ни монархов, ни графов, ни духовенства, и если уж берётся за такие персоны, то расшифровывает эту тему с большой долей ёрничества: остроумно, блестяще, но ужасно. Как выдающийся пример, восковой Иоанн Павел II, придавленный метеоритом по воле суперзвезды Маурицио Кателлана. Из сакральных сюжетов исчезла серьёзность. Человек умер трагически и от него не осталось ничего, кроме пепла, который был развеян. И перефразируя классика на одну букву, пепел Клауса вдруг постучал мне в сердце.

Я должна была придумать какой-то элемент, который бы связал его жизнь и этот поступок, приведший к смерти. И этим предметом стала виолончель, когда в Штутгарте, в замке, где в бытность проживало их достопочтенное семейство, я увидела этот инструмент, на котором Клаус играл трио с братьями Александром и Бертольдом.

Сначала я не думала, что виолончель – это специально немецкий инструмент. Хотя сюиты Баха – это, конечно непревзойденный апофеоз виолончельной музыки и в этом она, конечно «прогерманская». Но потом Миша Боде сказал мне, что раньше было принято, чтобы в немецких аристократических семьях обязательно была виолончель, для полнозвучия домашнего концерта. У меня на открытии выставки звучала живая виолончель — Вторая Сюита Баха в исполнении Николая Егорова, и помимо этого – саундтрек из фрагментов виолончельной музыки разных эпох. Начинается с «Deutsche Requiem» Брамса и кончается рок-музыкой.

Виолончель, чем она чудна, что наиболее близка по тембру к человеческому голосу. Самый очеловеченный инструмент. И если представить себе, что исходное предназначение этого человека было быть музыкантом, но ему надели военную форму… И я соединила футляр от виолончели с этим несчастным портфелем с взрывчаткой, ставший символом финала его жизни.

Виолончелист Николай Егоров

Музыка для меня – высшая форма человеческой деятельности, когда я была совсем маленькая, я думала, что все музыканты – святые. Моя «псевдоисторическая», но не лишённая смысла версия: граф стал калекой на войне и не мог больше играть на виолончели, и тогда он окончательно выпадает из детского «трио» и решает играть соло с кожаным портфелем…

Когда я сейчас наблюдаю реакцию людей на эту историю, то я вижу, что в личности Штауфенберга есть что-то такое, что не устраивает всех. Никто не любит средневековых аристократов, чей титул не куплен за миллионы. Никого не радует офицер Вермахта, который дослужился до звания полковника и воевал в серьезных кампаниях; для русских – это и посмертно враг. Кроме того, политически, как известно, Сталин не хотел устранения Гитлера, в этом случае германская военная элита, договорившись или даже не договорившись с союзниками, могла бы, чего доброго, и выиграть войну. Вот только англичане – самые хитроумные. Взрывчатка в том портфеле была английского происхождения.

И для немцев он спорная фигура: с одной стороны, он пошёл против присяги, в германской традиции это – преступление против морали. И он же – заговорщик во имя Великой Германии, с которой они же сами и покончили. Для части современных немцев он чужой, он человек иной конструкции.Его упрекают и за победу, и за поражение. В каком-то смысле он – блаженный человек, и этим он мне близок. У него остались дети, и они живы, слава Богу. И сын Бертольд дослужился до генерала Бундесвера.

Существует музей в Штутгарте, посетив который, я и придумала всю эту историю, существует музей в Берлине, посвящённый не только ему, а всем, кто так или иначе противодействовал режиму. На моей выставке есть несколько фото, сделанных во дворе этого музея, бывший Бендлерблок, там, где был расстрелян Клаус и его соратники.

На Гитлера было 42 покушения, и это было последнее. Заговор аристократов против плебеев, изначально обречённое дело в двадцатом веке. Немцы – продумали всё, включая проект конституции, распределение ролей в будущем правительстве.
И самый главный момент в их организации – аристократически соблюдалось некое взаимное доверие и чувство меры, которое восходило к вековой европейской традиции, легитимности существования тайного общества внутри более крупной, религиозной или государственной структуры. Геринг, кстати, пытался законодательно пресечь такую практику. А среди погибших в этом заговоре было 12 членов Мальтийского ордена, только среди верхушки. И я лично допускаю, что неодобрение по отношению к их Ордену и вызвало к жизни его другую форму, этот самый заговор со вполне практической целью.

Интересно, что братья Штауффенберги входили в круг крупнейшего поэта, оказавшего влияние на наших символистов – Штефана Георге. Вокруг него в 1920-е годы сложился элитный круг, поначалу в своих умонастроениях во многом совпадавший с тем, что проповедовал Гитлер. Такой патриотический кружок с эзотерической базой, где речь шла о восстановлении идеалов Великой Германии. Сам Штефан Георге играл роль Данте в любительских постановках, ему очень шло одеяние Великого странника по потусторонним мирам. И надо сказать, он повторил роль Алигьери, эмигрировав, когда началось непосредственное формирование режима, такой «Рейх» ему совсем не приглянулся. Он уехал в Швейцарию, где благополучно жил и умер своей смертью. А братья, как потомственные военные, они пошли служить, соблазнённые идеей мальчики неземной красоты.

Образ предательства 20 века: возбуждать в молодых одарённых мальчишках пылкость в служении чему-то, что выше их; потом наставники валят в Швейцарию, Америку, а бывшие дети идут под пули. Свалили господа поэты, господа писатели, господа профессора математики и физики… Да, братьев разбили на кусочки. Поэтому я и сделала голову из кусочков чёрного шёлка. Траурный материал. Витраж из кусочков невозможного.

А для главного объекта я взяла искусственную кожу. Она показалась мне очень информационным материалом – футляр, портфель.. Ощущение от искусственной кожи – оно какое-то беспокойное, почти как от настоящей. Этот кусок мы выбирали с огромной сосредоточенностью, там было 20 видов разнообразных кож. Ещё мы нашли эти провода: весь футляр продырявленный, из него торчат красно-черные провода, и они не просто как взрывной механизм, но как вскрытые артерии, жилы, струны от детского Трио, которое окончилось Соло…

Я стала искать оптическую поддержку этому объекту, нашла в детском магазине праздничные гирлянды и покрасила их в чёрный цвет. Чёрными чернилами; чернила – это рапорт, это донос, сводка, что угодно.Гирлянда – к несостоявшемуся дню рождения. Сто лет. И всё это в форме креста, не католического, а вписывающегося в квадрат, как рыцарские кресты. Я не хочу давать впрямую, ну, скажем, мальтийский крест, или тевтонский крест, а только отсылку к древности этого рода. Для Клауса это могло быть и наследственной миссией – Крестовый Поход, внутри собственного государства, освободить свои христианские святыни от одержимого.

Я – художник, я делаю то, что слышу, некий шум, прерывистые радиоволны, которые надо расшифровать. И вполне возможно, что внутри этой многослойной истории сидит ещё не одна, которая созвучна уже нашей эпохе, где уже лет двадцать как бродит Терминатор, а история Крестовых походов – одуряющая компьютерная игра.

Самому Штауффенбергу в случае удачи не отводилось никакого ключевого поста, его борьба была не за карьерные амбиции. Нормальный немецкий мальчик, совращённый мальчик, ничей мальчик: во время ареста он произнес: «меня все бросили…»

Самый красивый мальчик, принесённый в жертву. Принесший сам себя в жертву тому самому непостижимому сакральному. И жертву не приняли.

Монолог автора из интервью с Юлией Чайкиной, ст. научным сотрудником Института Химической Физики РАН.

 

Император Николай II

На фотографиях Сергея Кузнецова: 1. Автор с правнуком П. А. Столыпина, директором Столыпинского мемориального центра развития государственных реформ Николаем Владимировичем Случевским (Нью-Йорк) 2. Фрагмент экспозиции с мундиром Николая II 3. Выступление профессора кафедры семиотики искусства Владимира Борисовича Кошаева.

 

ВЫСТАВКА – ЖИЗНЬ “ЗА” Царя, 2018
к 150-летию со дня рождения Николая II и 100-летию гибели Царской семьи в Московском Государственном Университете им. Ломоносова, на кафедре семиотики искусства при Факультете искусств

Genuis loci или гений встречи

Название выставки, созвучное названию оперы М. И. Глинки, имеет буквальное значение: «жизнь за царя» — это царская вещь которая проживает «за» своего носителя, вместо него. Открытие экспозиции сопровождалось лекцией автора и вступительным словом профессора кафедры семиотики В. Б. Кошаева. На открытии присутствовали приглашенные мной потомки граждан российской империи, непосредственно общавшихся с Николаем Вторым и августейшим семейством: праправнук графа П. Н. Апраксина – молодой учёный – биолог Николай Друзин (Брюссель) и правнучка офицера полка Его Величества Царскосельского Полка Николая Артоболевского (бывшего при государе до момента отправки августейшей семьи в Тобольск) – журналист Наталья Колесникова (Москва). Это событие «генетического фактора» как связи с прошлым составляло важную часть замысла экспозиции.

На протяжении всей жизни мне доводилось встречать тех, чьи предки имели то или иное непосредственное отношение к Николаю II. Начиная с моей бабушки, чей Институт благородных девиц посещался августейшим семейством, и заканчивая совершенными импровизациями, как например моя встреча в поезде с одной женщиной, чей дед был главным дворником Александровского парка в Царском Селе. В этой семье хранились подарки цесаревича ее отцу, бывшего ровесником Его Высочества Алексея Николаевича. «Подарки были получены при следующих обстоятельствах: местные мальчишки катались с горы, и санки отца этой женщины попали под экипаж Наследника. Лежа на снегу, сильно ударившись, но в сознании, он увидел, что цесаревич выбегает из кареты и направляется к нему, на ходу снимая с себя шубку, шапку и отстегивая сабельку. И все это сокровище Алексей вручил этому сыну дворника…». Оружие сразу пропало из семьи после революции, то ли изъятое, то выкраденное большевиками, ведь оно было из драгоценного металла с украшениями. Шубка же с шапочкой хранились долго, но нынешнее их местонахождение эта дама уже не знала. А ведь это реликвии, не только как историческая одежда наследника Короны Российской империи, но и святого, канонизированного в лике страстотерпцев. Тут надо добавить, что Николай II посылал к матери получившего эти подарки — простой жене дворника, своих венценосных дочерей, чтобы учиться штопать носки… Можно ли себе вообразить нынешних государственных деятелей, отправляющих своих дочерей учиться чинить одежду к жене дворника?

Хотя бы по этой детали, которая мне не встречалась ни в одном источнике, можно судить о обычаях поведения с приближенными последнего российского императора и его семьи. Нечто подобное император писал в Дневнике периода ссылки от 5 июня 1918 года о поваре Харитонове: «дочери учатся у него готовить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут и хлеб! Недурно!». Эпизод же со штопкой белья происходил ещё во времена монаршего правления, и он как выдающееся приключение царской одежды, вручённой в знак благодарности простому смертному, лег в моё подсознание, и всплыл из его глубин на берегах Невы, в самом главном петербургском музее. И мои изображения «царской вещи» стали одной из «реплик» на выставку в честь 100-летия революции, подготовленную Государственным Эрмитажем с большим сценографическим размахом. Экспонатов там было море, но я помню, как пошла, через огромный зал, не останавливаясь, к витрине, где был простой мундир Николая Второго. Никогда раньше я не видела предметов гардероба последнего царя вживую, и ощущение было при этом таким, что передо мной живые свидетели событий, впитавшие в себя с кровью, потом и слезами полное ДНК своей эпохи…

С этого момента эти предметы в своём информативном шлейфе накрыли меня, что называется, с головой, до момента производства самой последней работы, которая была сделана на бумаге золой на яичной эмульсии уже незадолго перед монтажом выставки… И дело не только в том, что зола напоминает нам о факте, когда после расстрела царские одежды были сняты с расстрелянных и сожжены, чтобы помешать будущему вероятному опознанию; войска белых были уже недалеко от Екатеринбурга. Это современная зола из печи – тот органический материал, который единственно мог выразить эту идею образного ДНК вещи… И связующее для неё я сделала из яичного желтка, какое приготавливают для написания фрески…Тем самым была достигнута та органичность событию, о которой писал Мандельштам в своём «Разговоре о Данте» – об «органической химии дантовской образности, которая ничего общего не имеет с аллегоричностью». Материя мундира как ткань, в которую впитывается вся сама жизнь: «…текстиль у Данта – высшее напряжение материальной природы, как субстанции, определяемой окрашенностью».

Открытие выставки состоялось 13 сентября 2018, что было отчасти приурочено к событиям конца сентября 1917; из Дневника императора времен тобольской ссылки мы узнаём, что пришёл поезд с их вещами: «…На днях прибыл наш добрый бар.[он] Боде с грузом дополнительных предметов для хозяйства и некоторых наших вещей из Ц.[арского] Села». А дата «10 ноября 1917г, пятница» говорит нам о чтении Николаем романа о Великой Французской Революции»: «Кончил первый том «1793» V. Н[ugo].». Остаётся ещё чуть более полугода до момента, когда новые Дантоны отведут царя с детьми на казнь. В лице этой семьи ими уничтожалось то, что для них так и осталось недостижимым, неподвластным советскому эксперименту по принципу «грабь награбленное»; можно присвоить себе царское добро, всё золото и каменья, бывшие на принцессах и императрице в момент расстрела, но невозможно изменить или присвоить генетически наследуемый код… И в мундирах царя и наследника остался запечатлён след их наследственной выправки, которая ощутима спустя эти сто лет…

Большое влияние на последние почти условные «металлические» изображения мундиров оказала фотография Ипатьевского дома, стены в комнате, где убили Царскую семью. Конечно, я видела её и раньше, но для этого и надо ходить на выставки, где можно увидеть, прочувствовать и осознать предмет в контакте с ним один на один. Так, летом этого года я посетила выставку «Император Николай II. К 150-летию со дня рождения» в петербургском выставочном центре РОСФОТО, с множеством прекрасных и редких снимков, в том числе из семейного альбома Романовых. Последний зал был изолирован, с одной — единственной фотографией страшной расстрельной стены. Стена была каменная, и пули при расстреле рикошетили… Как известно из записок Юровского, Николай Второй при расстреле держал на руках Алексея, и умер, пытаясь закрыть сына собой, спиной к убийцам. И когда на последнем этапе я делала свои наиболее условные работы, как сгустки, следы, отпечатки вещей, то в том числе подразумевала и эти пробоины… этот след…

Царский след… Наш выдающийся современник, философ Татьяна Михайловна Горичева, увидев эту серию в цифровом варианте, написала, что моя работа основана на философии крови, жертвы и «следа». И действительно, тема следа в его платоновском понимании, как фактического отпечатка на воске, трактуемого как «след» события на эмоциональной и умственной системе человеческого восприятия для меня очень важна. Во второй половине двадцатого века её развивали французские философы Э. Левинас и Ж. Деррида как понятие «traces» (по Левинасу), который прежде всего занимался проблемой личности и её «другого», – ступая по «следу», человек преодолевает порог за которым находится Другой…

«Гением встречи» были и мои питерские друзья, с их прекрасными личными библиотеками с собранием Александра Блока, Николая Гумилёва, Георгия Иванова, и живыми экскурсиями, какой стала незабываемая прогулка в Царском Селе по Фёдоровскому Городку с посещением Фёдоровскому собору, куда на богослужения Николай Второй любил надевать красную форму Конвоя Его Величества. Царь и собор этот распорядился построить специально, чтоб быть в нём вместе с этим своим воинством, и отнюдь не из-за соображений охраны и безопасности, а ради общего их молитвенного единства.

Эту красную униформу я обнаружила на выставке в Камероновой галерее в Екатерининском парке Царского Села, посвящённой памятным императорским датам – 150-летию со дня рождения и 100-летию со дня смерти. Необходимо упомянуть, что за два месяца до гибели в день своего полувекового юбилея царь пишет: «6 мая. Воскресенье. Дожил до 50 лет, даже самому странно! Погода стояла чудная, как на заказ». Зная эти лаконичные дневниковые записи, я увидела в этом объёме красной униформы особую художественную смысловую миссию, почти дантовскую мантию… «Крово-серебрянный, серебро-кровавый свет…», – писала Марина Цветаева в стихотворении 1921 года «Так плыли голова и лира»… Поэт скорбит о гибели Орфея, но как этот миф перекликается с разбросанными, рассредоточенными царскими останками! Цветаева через восемь лет, уже в эмиграции, во Франции напишет «Поэму о царской семье», которую постигнет роковым образом участь тела Орфея и последнего российского императора.. От неё осталась лишь небольшая часть, свидетельствующая о претворении события политического в явление поэтического вселенского вневременного характера, свершившегося ещё задолго до состоявшейся канонизации Семьи….

Большое влияние оказала на меня и выставка в МУАРе (Музей архитектуры г. Москвы), где мне когда-то доводилось работать как приглашенному дизайнеру выставки немецкой фотографии, и который я особенно люблю среди сонма московских выставочных пространств. В июне сего года там происходила выставка произведений придворного архитектора Царского села Сильвио Данини, чьи петербургские потомки – мои давние друзья. Его именем названа одна из улиц Царского Села. Пожалуй, событие этой экспозиции являлось единственным в Москве, с безукоризненным эстетическим чувством и формой откликнувшимся на царские даты… Архитектор Данини поступил в распоряжение Его Величества после удачного проекта реставрации и украшения Екатерининского Собора. До сих пор у въезда в парк к Александровскому дворцу, который в 1905 году стал постоянной резиденцией Николая Второго и его семьи, сохранились кованые железные ворота, спроектированные Данини. Переделал он и правое крыло императорского дворца, где находились личные апартаменты Николая ІІ и его супруги.

Я изобразила и «тужурку» императора, в которой его писал гениальный Валентин Серов. Картина тоже разделила участь изображаемой персоны: портрету революционеры выкололи глаза, и он был отреставрирован уже в наши дни. Серов же писал и коронацию Николая Александровича в Успенском соборе. На аншлаговой выставке Серова в 2016 году в Третьяковке демонстрировался и незнакомый российской публике привезённый из Шотландии «Портрет Николая Второго в форме полковника Серых Шотландских Драгун», – подарок императора драгунскому полку, по сей день находящемуся в Эдинбурге. Это ещё один «красный» мундир, в моём цикле составивший яркую конкуренцию «серебру» условных, как бы исчезающих в пространстве униформ. Такие вещи, как «тужурка», свидетельствуют, что император в повседневности любил скромную одежду; любил он также ходить и в белом мундире, что можно увидеть на множестве фотографий.

Меня спрашивают, как я, профессионал, умеющий прекрасно передать сходство с любым изображаемым – одушевлённым или неодушевлённым, не изображаю «лиц» или скорее «ликов», так как августейшая Семья пребывает в лике святых… Отвечаю на это: я художник, рассматривающий сакральные темы методом современного пластического языка. В данном моём высказывании соединяются различные дисциплины, от биологии до поэзии. Я намеренно изображаю не персону, а её вещь, где после ворота мундира – зияющая екатеринбургская стена, зловещая пустота, потому что образно говоря, мы уже век живём без короны, и соответственно, «без головы», на которую эта корона должна быть водружена. Сто лет назад передовица газеты «Уральский рабочий» высказала по скорым следам расстрела монарха и семьи следующее: «…Рабоче-крестьянская власть и в этом случае проявила крайний демократизм: она не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником. Получите коронованную голову». Я думаю, что этот фрагмент говорит сам за себя…

Выражаю особую благодарность за помощь и вдохновение в подготовке проекта: графу Николаю Апраксину; философу Татьяне Горичевой; потомкам архитектора Сильвио Данини – психологу и музейному работнику Андрею Козлову и архитектору Марии Козловой; экскурсоводу Марине Кузнецовой-Миловидовой; писателю и переводчику Арине Кузнецовой; заведующему кафедры семиотики МГУ А. П. Лободанову.

На заставке фото Арины Кузнецовой, 2018

 

© Анна Кузнецова, 2007-2018
© НП «Русcкая культура», 2019

Борис Лежен. Подвиг благословенных мучениц Оранжа

0

Размышление скульптора

В определенные моменты истории все противоречия, присущие человечеству, усиливаются до крайности, и начинает казаться, что силы зла побеждают силы добра. Так было во Франции во время революционного террора, который ознаменовал конец XVIII века. Стремление радикально преобразовать все многовековые обычаи и традиции на основе чисто теоретических концепций привело к актам неслыханной жестокости. Главным инструментом «реформы» революционных комитетов, действующих по всей стране, была гильотина. Все, кто не испытывал лояльности к новому режиму или просто подозревался в нелояльности, заканчивал на гильотине. Для проверки лояльности требовалось произнести присягу, известную как «Свобода, равенство, братство».

В Оранже, на юге Франции, среди людей, арестованных по подозрению в оппозиции к революционному делу, были монахини соседних монастырей, на тот момент уже запрещенных. Тридцать две из них, впоследствии получившие титул Благословенных мучениц Оранжских, были казнены за то, что отказались заявить о верности Революции. Большинство из них объясняли свой отказ тем, что клятва революционному режиму противоречит их совести, их желаниям, их верности королю.

Одна из них, самая младшая, сестра Ангелина, которой было всего 22 года, была удивительно красива. Палач, пораженный ее благовидностью, предложил жениться на ней, обещая спасти ей жизнь. Возмущенная этим предложением, она воскликнула: «Сделай свою работу, я хочу сегодня поужинать с ангелами».

Эта мысль вновь актуальна: может ли «герой нашего времени» – а каждая историческая эпоха имеет своего героя – с такой же самоотверженностью сказать всего несколько слов, благодаря которым он обретет спасение? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны определить особенности нашего предполагаемого героя.

Жан Брун в «Европейской философии» указывает на появление нового героя на границе поздней готики и Ренессанса. Характер наполовину реальный, наполовину мистический. Фауст, будучи неординарным во всех смыслах, способен восстать против Бога. Он также является homo faber, demiurge, действующим по методу и в соответствии с целью Декарта: «Таким образом, чтобы мы стали хозяевами и обладателями Природы». Этот герой способен трансформировать все в своем поле зрения, улучшить мир по-своему. В таком акте воплощается свобода, которую Бог предоставил человеку, – указывает Пико делла Мирандола в «Речи о достоинстве человека». Следуя тем же соображениям, Декарт предпочитает практические знания, которые дают конкретные результаты. Знания, которые позволяют «не ждать милостей от природы, а брать их», по словам ученого-селекционера Ивана Мичурина.

Палачи монахинь определенно принадлежали к категории фаустовских героев. Опьяненные своей силой, они были готовы продать свою душу самому дьяволу, при условии, что цена будет существенной.

Но наш мир также знает и других героев. Младший брат предприимчивого хомо фабера. Он не обладает его яростной энергией, но является жертвой меланхолии, а уныние – его постоянное состояние. В нем воплощается усталость, – плод непрестанного волнения его старшего брата. Горечь души – демон полудня – приводит к сомнению во всех и вся, что заканчивается нигилизмом (См. статью «Нигилизм как плод уныния и меланхолии» в журнале «Catholica», № 137).

В XIX веке русский поэт и писатель Михаил Лермонтов представлял такого героя в своем романе «Герой нашего времени». Жизнь или смерть не имеют для него большого значения. Он сказал перед своей дуэли: «Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я – как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..».

Трудно представить, чтобы такой герой сознательно шел на казнь. Нарциссизм и гипертрофированное эго заменяют убеждения и веру. «Фанатички, сумасшедшие девы!» – так отозвались судьи о монахинях, приговоренных к смертной казни. Революционное сознание не могло постигнуть мотивы поступка святых женщин.

Многие устные и письменные свидетельства о событиях этих трагических времен были сохранены. И особенно поразительны поэтические тексты. Одна из казненных сестер ордена «Святого Причастия», в рождении Мари-Элизабет Пелиссьер, сочиняла длинные стихи для каждого значимого события в монастыре, писала и более короткие стихи, сама их пела, обладая очень красивым голосом. Незадолго до своей смерти она сочинила в тюрьме «Оду гильотине», – произведение огромной силы, которое можно считать завещанием не только его автора, но и всех убитых сестер, которые были очень близки друг другу.

Одним из первых и наиболее важных достоинств поэзии является экономия средств выражения. В одном предложении поэт может выразить то, что дискурсивный текст раскрывает на многих страницах. Поэзия обладает способностью расширять границы обыденного языка, призывать в жизнь начальное Слово, которое находится в состоянии покоя. Первое слово, которое исходит от человеческих уст, – отзвук божественного порядка. Поэзия переворачивает язык вверх ногами, приговаривает смысловые штампы, объединяет эпохи в одно вечное мгновение. Такова и последняя работа сестры Феоктисты:

Так августовский пост
Подготовил меня для пытки.
Любовь – это молот,
Что бьет без пощады.
Ни у кого не будет части
В моей щедрой жертве.
Черты моего победителя заставляют меня трепетать.
Меня наконец охватывает агония.
Счастлив тот мертвец, который заканчивает на кресте,
Здесь находя свою жизнь.

Quel auguste poteau
Dressé pour mon supplice.
L’amour est le marteau
Qui frappe sans pitié
Personne n’aura de moitié
A mon généreux sacrifice.
Les traits de mon vainqueur me laissent aux abois.
Je suis enfin réduite à l’agonie.
Heureuse mort qui finit sur la croix
C’est là que je trouve la vie.

Парадоксальное предложение останавливает наше внимание: «Любовь – это молот / Что бьет без пощады». Согласно современному взгляду на жизнь, «любовь» связана с положительными эмоциями, она приносит удовольствие и радость существования. Но здесь мы чувствуем болезненные удары… И мы вспоминаем страдания любви. Боль Распятия возникает на наших глазах: удары молотка, который вбивает гвозди в плоть, дерево креста… Для сестры-поэта любовь жертвенна, это не общее стремление к личной любви, как добру, на которое человек имеет право, но любовь, которую один дает другому с самоотречением. И гордость: «Ни у кого не будет части / В моей щедрой жертве». Черты победителя вызывают страх, он – палач, и, возможно, это также сама смерть, образ собственной агонии, возникающий перед жертвой. Но этот момент экзистенциального насилия является ничем иным, как отражением состояния человека, как в пещере Платона, или как у Паскаля: «Множество людей в цепях, и все они приговорены к смерти. Некоторых из них ежедневно убивают на глазах других, а те, кто остается, осознают, что находятся в том же состоянии, как их собратья, и, глядя друг на друга с болью и без надежды, ждут своей очереди».

В такой ситуации, считает Паскаль, нужно быть слепым, чтобы не искать Бога. Счастье существования заканчивается на кресте, – говорит поэтесса, – вот жизнь. Строки, где она признает свой страх оказаться недостаточно сильной во время казни и надеется на поддержку Бога, который никогда не оставлял ее, восходят к Псалтири: «Моя сила в его силе. / Он оживляет мою храбрость / Позволяет мне сражаться». Для нее, как и для других сестер, смерть от рук «героев революции» – не только акт жертвенной любви, но и проявление Любви, а также борьбы добра со злом.

Стих чрезвычайно прозрачен. Автор просто передает то, что имеет на сердце, без притворства, и поэтическая форма рождается легко, с изяществом и гармонией.

Она обеспокоена тем, что голос природы может быть выражен слишком сильно: «Если голос природы / говорил со мной слишком громко, / если факт пыток / заставил меня бояться смерти».

В тюрьме, у подножия эшафота, все проявления свободного мира, будь то луч солнца на стене, глоток свежего воздуха, песня птицы, просто память о счастливой жизни – с этого момента побуждают волну ностальгии, которая ослабляет душу. Природа, которая этимологически обозначает все, что рождается, подразумевает стремление к выживанию, самосохранение. Тело и плоть требуют жить, а не умирать. Только сила духа может возвысить человека над его природой. И какая сила души необходима, чтобы высмеять гильотину!

Человек трагичен: или он высокомерен и никогда не удовлетворяется своей гордостью, как Фауст, наш первый герой; или, парализованный скептицизмом и недоверием, как герой Лермонтова – Печорин, по-прежнему пугается быть человеком. Но то, что произошло на площади Оранжа в темные времена, в разгар жестокости, посредине которой стояла гильотина, свидетельствует о другой Истине. Паскаль сказал: «Я с готовностью верю истории, свидетели которой убиты».

Разве наши героини, тридцать две монахини, их подвиг, не попадает в эту категорию? Смерть, которую они предпочли, была выбором, который определялся всею жизнью. Они были счастливы выполнить то, что они всегда хотели: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

Я работаю сейчас над Мемориалом, посвященным этим Святым монахиням. Муниципалитетом города Оранжа был объявлен конкурс на установку памятника на том месте, где бесчинствовала гильотина. Был предпочтен мой проект. Это будет первый за двести лет значительный памятник жертвам французского террора 1790-х годов. Монахиня со скрещенными руками – это автор «Оды Гильотине». На постаменте – бронзовые барельефы с именами святых жен.

 

© Борис Лежен, 2018
© НП «Русская культура», 2018