Ольга Демидова. О природе виртуального

Классическое значение термина «виртуальный», происходящего от латинского «virtualis», – «возможный, такой, который может или должен проявиться при определенных условиях[1]. Современный электронный латинско-русский словарь Glosbe указывает как редко употребительные дополнительные значения «вымышленный, иллюзионный, кажущийся, псевдо, словно». В английском языке, из которого оно заимствовано в русский, слово «virtual» имеет следующий набор основных значений, перечисленных по степени убывания частотности употребления: «фактический, действительный; являющийся чем-то по существу, реально (а не формально); возможный, виртуальный; мнимый»[2]. В «Англо-русском словаре» А. Александрова (1891) указан следующий ряд значений слова «virtual»: «виртуальный, обладающий возможностью (действовать, быть кем-то); неявно присущий, скрытый, предполагаемый сам собою»[3]; в «Толковом словаре» Ушакова (1935 – 1940) – «пребывающий в скрытом состоянии и могущий проявиться, случиться; возможный»[4]; в словаре Ожегова (1980-е гг.) «виртуальный» определяется как «несуществующий, но возможный»[5]. Наконец, в «Толковом словаре русского языка» Д. В. Дмитриева (2003) трактовка получает дополнительный сущностно-смысловой оттенок в полном соответствии с новой – техногенной – эпохой: виртуальным называется «такой объект, который не имеет физического существования, а реализуется лишь в компьютерных условиях, в фантазии», а виртуальной реальностью – «компьютерная модель действительности, в которой человек имеет возможность осуществлять какие-то действия, наблюдать за чем-либо и т. п.»[6].

Очевидно, что все классические определения и толкования слова «виртуальный» балансируют на грани действительного и мнимого, существующего и несуществующего, данного в непосредственном эмпирическом восприятии и воображаемого, реального и потенциального, то есть, по сути дела, на грани настоящего и будущего, возможность которого имманентно присутствует в настоящем, но для своей реализации требует наличия некоторых внешних условий. В результате технических достижений рубежа XX – XXI вв. и перехода человечества на новую цивилизационную ступень появляются новые смысловые грани: во-первых, грань антропогенного и техногенного, во-вторых, грань двух реальностей: материальной и виртуальной. Поначалу обе они воспринимаются как равноправные данности, однако с течением времени вторая начинает постепенно поглощать первую.

С эвристической точки зрения весьма существенным для понимания природы виртуального представляется определение, предложенное современным французским философом-материалистом А. Конт-Спонвиллем, переводящим размышление о виртуальном в этическую плоскость, ср.: «Виртуальный – существующий потенциально <…> или в виде симуляции. Вообще слово “виртуальный”, которым нам в последнее время прожужжали все уши, происходит от латинского virtus, что означает “добродетель”. Ничего случайного здесь нет, ибо в обоих случаях подразумевается нечто потенциальное. Но если добродетель – это потенция, переходящая в действие, то виртуальность – это потенция, так и остающаяся потенцией. Добродетель есть воплощенная потенция, а виртуальность, как правило, довольствуется образами. Добродетель – человеческое качество, виртуальность в основном принадлежит машинам. Добродетель требует смелости, виртуальность – в лучшем случае простой осторожности. Добродетель справедлива, виртуальности довольно быть правильной. Добродетель зиждется на любви, виртуальность может быть приятной, и этого для нее вполне достаточно. Таким образом, побеждает добродетель. Не думаю, что кому-нибудь понравилось бы прожить свою жизнь виртуально»[7] (курсив Конт-Спонвилля – О. Д.).

С точки зрения традиционной морали ни один из этих постулатов не вызывает возражений, однако за истекшее десятилетие жизненная практика, к сожалению, опровергла справедливость последнего из них: в двадцать первом веке для значительной части человечества проживание жизни в виртуальном режиме сделалось т. наз. «новой нормальностью». Многие люди, причем, не исключительно представители молодого поколения, стремятся «бежать» от реальности в мир виртуала.

С одной стороны, в «бегстве» как таковом нет ничего нового: человеку всегда было свойственно стремление уйти от обыденности в область фантазии, а пути и способы для этого находились / изобретались самые разнообразные – в известной мере, именно благодаря этому стремлению в свое время родилось искусство как отраженная реальность второго порядка. И самые радикальные примеры подобного бегства связаны с миром искусства: на заре девятнадцатого века романтики бежали в экзотические страны или в трансцендентальный покой кладбищ; начиная с последней трети века символисты выстраивали свою жизнь по законам искусства, в реальности «проживая» сотворенные ими в художественных текстах образы и коллизии; и те, и другие для большей «достоверности» и остроты переживания добровольно погружали себя в алкогольную и наркотическую потусторонность; по этому же пути пошли представители практически всех новых течений в искусстве в двадцатом столетии. С течением времени наркотическая зависимость как ответ на разного рода вызовы повседневной жизни приобретала все более широкие масштабы, захватив и многочисленных «просто обывателей» и превратив наркоманию (наряду с алкоголизмом) в одно из социальных бедствий.

Однако все вышеперечисленное происходило в реальном, т. е. материальном, имеющем вполне определенные онтологические границы и характеристики мире: стремление уйти из него не предполагало его тотального отрицания как такового. Виртуальная эпоха явилась для человечества новым вызовом не только социального, правового, нравственного, медицинского, но и онтологического порядка, поскольку виртуальный мир все более агрессивно вытесняет реальный, претендуя на его полное устранение. В связи с этим все более насущным становится вопрос о причинах притягательности виртуального, ответ на который следует искать в тех свойствах его природы, которые, как представляется, до сих пор не становились предметом серьезного философского осмысления.

Суть дела, на мой взгляд, состоит в том, что виртуальное – это не только некое неопределенное потенциальное, способное реализоваться при ряде условий внешнего порядка, но и вполне конкретное желаемое, для реализации которого индивид, социальная группа или сообщество в целом готовы эти условия создавать. При подобном понимании виртуальное из разряда возможного переходит в разряд необходимого и в силу этого – неизбежного, превращаясь из результата проявления внешней воли в акт реализации собственного воления. Иными словами, оно не просто «возможно», оно «имеет быть», т. е. «дόлжно», являя собой некий привлекательный образ, своего рода горизонт, к которому следует всеми силами стремиться, не останавливаясь ни перед какими усилиями и жертвами, вплоть до принесения собственной жизни в жертву техногенной фантазии. Очевидно, что при этом происходит весьма значимое сущностное замещение: горизонт утрачивает характеристику недостижимости, присущую ему по определению, становясь объектом желания, достижение которого возможно при переходе границ между двумя мирами. Изменение модальности приводит к тому, что в восприятии адептов и само виртуальное изменяет свою природу, от интенции переходя к данности, т. е. к достигнутому-желаемому, как будто постепенно обретаемому в повседневности по мере все более глубокого погружения в виртуальную жизнь.

Своего рода «вечным двигателем» этого процесса является стремление к власти, реализуемое, причем, далеко не всегда – осознанно, на нескольких уровнях:

1. онтологическом – власть над пространством и временем: возможность по собственному желанию создавать любое пространство и «погружать» его в любое физическое и/или историческое время, при желании меняя параметры и того, и другого; власть над жизнью и смертью: возможность как создать виртуальный (авто)персонаж, так и уничтожить его;
2. психологическом – возможность произвольно творить собственную идентичность, играя идентичностями и образами по собственной прихоти; кроме того, творить образы и идентичности других, тем самым априорно обретая абсолютную власть над ними;
3. социальном – возможность виртуально выстраивать и перестраивать социальную иерархию и определять свое место в ней;
4. политическом – возможность виртуально уничтожить реально существующего или виртуально сконструированного врага / противника / конкурента и установить собственный, как правило, авторитарный, вариант общественного и / или государственного устройства, присвоив себе любую желаемую роль вплоть до роли «властелина мира»;
5. эстетическом – возможность произвольно (пере)определять содержание категорий прекрасного и безобразного, возвышенного и низменного, комического и трагического, гротескного и ужасного, устанавливая собственный эстетический канон и порядок;
6. этическом – возможность столь же произвольно (пере)определять параметры добра и зла, правды и лжи, верности и предательства, веры и неверия; оправдывать то, чему нет оправдания в мире традиционных нравственных ценностей, и порицать (наказывать за) то, что в этом мире заслуживает поощрения;
7. творческом – возможность творить себя, свой мир и свою Вселенную по своим правилам, «передоверив» себе функцию низвергнутого Бога и реализуя в своей виртуальной жизненной практике известную формулу Ж.-П. Сартра, положенную им в основание экзистенциализма в эссе 1946 г. «Экзистенциализм – это гуманизм» и восходящую к «Братьям Карамазовым» Ф. М. Достоевского: «Если Бога нет, то все дозволено» (у Сартра – «человек создает себя сам», поскольку «все дозволено, если бога не существует»[8]).

В мире высоких технологий сфера практического применения виртуального предоставляет огромные, порой кажущиеся безграничными возможности как позитивного, так и негативного характера. С одной стороны, эти технологии значительно облегчают человеческую жизнь на всех уровнях, с другой – существенно меняют параметры и принципы взаимоотношений человека с окружающей средой, как неантропогенной, так и антропогенной, в последнем пределе подвергая необратимым изменениям саму природу человека. Одной из главных, если не главной опасностью представляется возможность использования огромного потенциала виртуального как мощного инструмента манипулирования сознанием на всех возможных уровнях: от индивидуального до общественного, государственного и массового. Самым радикальным инструментом этого манипулирования, на мой взгляд, следует признать информационные войны.

Строго говоря, информационные войны сопровождали человечество на значительном отрезке его истории. Вероятно, их первым изводом следует признать слухи и сплетни как способы получения, создания и распространения информации в определенных целях. Понимание ценности, значимости и функциональной прагматики информации сложилось в человеческом сообществе достаточно рано, причем, исходно смысловой спектр латинского слова «īnfōrmātio» был значительно полнее эксплицирован, чем сегодня. В «Латинско-русском словаре» зафиксированы значения «разъяснение, изложение, истолкование, представление, понятие, осведомление, просвещение»[9]; в «Словаре латинских философских терминов» – «содержание, оформление, то, что вкладывается формой»[10]; в «Словаре средневековых терминов» С. С. Неретиной – «информация, содержание, оформление»[11]. То есть, информация исходно понималась как некоторое содержание, определенным образом истолкованное, заключенное в определенную форму, закрепляющую предлагаемое истолкование, направленное вовне на некую целевую аудиторию и предназначенное для определенной манипулятивной цели. В современном термине «информация» все эти смыслы продолжают жить в свернутом виде, реализуясь в практике информационной войны.

С появлением периодической печати действенный потенциал информационных войн существенно вырос, с появлением кино, а затем и телевидения – поднялся на новую ступень, а в виртуальную эпоху едва ли не достиг своего максимума. Поначалу периодика, кинохроника, телевизионные выпуски новостей создавали свою версию (истолкование) события, легитимируя ее доступными каждому из них средствами: газеты, а чуть позже и журналы опирались на доверие к печатному слову; кино и телевидение при помощи картинки, а затем и звука придавали предлагаемой ими версии событий аутентичность, включая зрителей в происходящее и программируя определенную эмоциональную реакцию с их стороны, поскольку они видели все своими глазами и слышали своими ушами. По мере развития технологий возможности манипулирования существенно расширились и качественно изменились: стало создаваться уже и событие как таковое, что позволяло объявить небывшее бывшим и наоборот и таким образом сконструировать любую картину мира по желанию заказчика. В результате «новая нормальность» создает «новую аутентичность» техногенной эры, что, впрочем, было давно предсказано Орвеллом, – и это еще раз актуализирует вопрос о соотношении жизни и искусства в ракурсе оппозиции «первичное – вторичное» или реальностей первого и второго порядка. Гарантированная Интернетом бесконечная повторяемость одной и той же новости в разных вариантах толкования и невиданная прежде массовость потребляющей информацию аудитории, с одной стороны, как и возможность блокировать нежелательный контент, изъяв его из сферы информационного потребления, с другой, становятся мощнейшими инструментами воздействия на массовое сознание, а равно и на коллективное бессознательное, формируя в них нужные эмоции, образы, импульсы и мнения и тем самым программируя ответную реакцию в нужном направлении.

Еще один весьма действенный инструмент манипулирования сознанием как на индивидуальном, так и на массовом уровнях – т. наз. информационный шум, позволяющий создать обманчивое впечатление многознания благодаря легкой доступности сведений самого разного рода, а по сути дела отвлекающий и затемняющий сознание, теряющееся в сплошном потоке ненужной информации. В результате, «ежедневно выходя в “мировую паутину”, человек потребляет гигабайты чепухи» и знает «всё больше и больше о всё меньшем и меньшем»[12]. Функционирование этой техники прекрасно иллюстрирует остро сатирическое эссе З. Прилепина «Невезучий пользователь Интернета» (2006), воссоздающее собственный опыт автора, попытавшегося найти в сети необходимую ему позитивную информацию о росте числа личных автомобилей в Нижегородской области. Пройдя последовательно по семидесяти восьми из предложенных ему ссылок, автор получил самые разнообразные сведения, которых не запрашивал: о росте числа жителей области, заболевших гепатитом, гриппом, туберкулезом, венерическими болезнями, а равно и употребляющих психоактивные и наркотические вещества; о росте количества миллионеров, а также подростков, курящих и злоупотребляющих алкоголем; о расширении сети дошкольных учреждений для слабоумных детей; о количестве пожаров, экономических преступлений, краж, угонов автомобилей, преступлений против женщин и детей; о росте числа отравлений грибами, зарегистрированных преступлений, любителей японского боевого искусства кендό, фальшивых купюр, детей, находящихся в трудной жизненной ситуации и ставших жертвами домашнего насилия, незаконных финансовых схем; об увеличении количества несанкционированных парковок и катастрофическом росте числа пробок на дорогах «вследствие расширения частного автопарка». После семьдесят восьмой ссылки автор «выключил поисковик и вырубил Интернет», отчаявшись найти позитив и придя к выводу, что, если «много будешь знать – скоро состаришься, скуришься, сопьёшься, сколешься и отравишься, в конце концов, грибами, собранными в лесу, накануне огромных летних пожаров». Воистину, «коварная вещь – мировая паутина»[13].

Примечания

Впервые: Парадигма: Философско-культурологический альманах 2024. № 40. С. 55–65.

[1] Словарь иностранных слов. М.: Русский язык, 1988. С. 103.

[2] Новый большой англо-русский словарь: В 3 т. М.: Русский язык, 1994. Т. 3. C. 670.

[3] Александров А. Полный англо-русский словарь. 2-е изд. СПб.: Типография Морского Министерства в Главном Адмиралтействе, 1891. С. 834.

[4] Толковый словарь русского языка под редакцией Д. Н. Ушакова: В 4 т. М.: Издательство иностранных и национальных словарей, 1935 – 1940. 1660 с. URL: feb-web.ru/feb/Ushakov/ish-abc/03/us129715.htm?cmol=o@istext=1 (дата обращения – 03.05.2022).

[5] Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М.: «Азъ», 1994. 928 с. URL: dic.academic.ru/dic.nsf/ogegova/23974

[6] Дмитриев Д. В. Толковый словарь русского языка. М.: Астрель и др., 2003. 989 с. URL: reallib.org/reader?file=671102 (дата обращения – 03.05.2022).

[7] Конт-Спонвилль А. Философский словарь. М.: Этерна, 2012. C. 96–97.

[8] Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм. М.: Издательство иностранной литературы, 1953. 42 [2] c.

[9] Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь. М: «Русский язык», 1976. 1096 с.

[10] Словарь латинских философских терминов. URL: latin-philisophy-terms.slovaronline.com/search?s (дата обращения – 03.05.2022).

[11] Неретина С. С. Словарь средневековых философских терминов // Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского Средневековья. Т. 2. СПб.: Издательство РХГИ, 2002. C. 560.

[12] Прилепин З. Я пришел из России: Эссе. СПб.: Лимбус пресс; ООО «Издательство К. Тубина», 2009. C. 100.

[13] Там же. C. 100–107.

В заставке использована картина Геррита Доу «Астроном», 1650-е г., музей Гетти, Лос-Анджелес, США.