Движение сибирских областников связано прежде всего с деятельностью его лидеров – Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева*. Зарождение же сибирского областничества относится к концу 1850-х – первой половине 1860-х гг., начальный этап его становления завершился следствием по делу о сибирском сепаратизме (1865). В 1870-е гг. в основных чертах сложилась областническая программа, хотя её политическая составляющая получила окончательное оформление лишь в годы первой русской революции. В 1884 г. в статье «Народно-областное начало в русской жизни и истории» Ядринцев уточнял, что областники разрабатывают «специально “областной вопрос” в смысле типического обобщения исторической роли области»[1]. Поясняя этот вопрос, он писал далее: «что такое наша провинция, чем она была, чем будет, чем должна быть?»[2]. «Это выразилось, – продолжал публицист, – в инстинктах областных масс, в стремлениях к обновлению провинциальной интеллигенции, это сказалось в направлениях писателей, наконец, выразилось в целой исторической школе»[3].
Возникновение сибирского областничества, его организационное оформление и первые попытки формулирования идеологической программы относятся к 1859–1863 гг. и связаны с Петербургом, где в качестве вольнослушателей университета обучались Потанин, Ядринцев, С. С. Шашков и др. Сохранившиеся письма и воспоминания позволяют отчасти реконструировать историю становления этого общественного движения.
Потанин прибыл в Петербург в 1859 г. вместе с караваном золота из Барнаула и сотней рублей, выпрошенных для него М. А. Бакуниным у золотопромышленника И. Д. Асташова. Благодаря рекомендательным письмам из Томска, Потанин был принят востоковедом академиком А. А. Шифнером, который представил его только что приехавшему из Германии В. В. Радлову. М. А. Бакунин снабдил Потанина письмами к М. Н. Каткову в Москве и своим сёстрам в Петербурге, познакомившими молодого сибиряка с профессором К. Д. Кавелиным. Потанин вспоминал, что «необыкновенная доброта профессора подкупила меня сразу. Во всё время моего студенчества я поддерживал это знакомство, да и потом, уже расставшись с университетом, когда случалось приезжать в Петербург, мне всегда был приятно посетить и послушать Константина Дмитриевича»[4]. К. Д. Кавелин познакомил Потанина со студентами, чтобы «ввести в университетскую жизнь»[5]. В 1861 г. К. Д. Кавелин покинул университет, протестуя против ареста полицией более трёхсот студентов. Среди арестованных был и Потанин. Уважительное отношение к К. Д. Кавелину сохранилось у лидеров областников до конца жизни профессора, на смерть которого Ядринцев откликнулся статьёй-некрологом[6]. В университете Потанин записался вольнослушателем на естественно-историческое отделение физико-математического факультета.
В Петербурге Потанин поселился на 3 линии Васильевского острова недалеко от Большого проспекта. Тогда же он вошёл в небольшой земляческий кружок студентов-сибиряков, организованный студентом Педагогического института Н. С. Щукиным и собиравшийся раз в неделю.
«Я думал, – признавался Потанин в “Воспоминаниях”, – что буду первым сибиряком в Петербурге, голова которого занята сибирскими общественными вопросами. Оказалось, что я ошибался. В Петербурге я встретил студента сибиряка Щукина, который уже был заражён теми же идеями, как и мои. До моего приезда в столицу студенты-сибирки уже образовали кружок, который собирался раз в неделю в квартире Щукина. Инициатива организации кружка, кажется, принадлежала студенту Сидорову, математику, который был родом из г. Кузнецка, из городовых казаков. Он, по рассказам, и коноводил кружком. Это было первое сибирское землячество в Петербурге. В состав его входили, кроме Щукина и Сидорова, художник Песков из Иркутска, который и жил в одной комнате со Щукиным, Буланов, математик, сын томского крестьянина, студент Перфильев, поэт Омулевский и, не знаю почему сюда попавший, князь Енгалычев»[7].
В своих «Воспоминаниях» Потанин сохранил яркий, запоминающийся образ Н. С. Щукина.
«Щукин был очень типичный студент того времени: он небрежно учился, но с увлечением занимался пропагандой и научных знаний и политических идей. На тротуаре его всегда можно было встретить с книжкой или с тетрадкой в руке: он бежал, чтобы достать какую-нибудь книгу для товарища или отнести книгу, обещанную или военному писарю или извозчику. …Это был живой, беспокойный темперамент, необыкновенно деятельный, всегда озабоченный хотя бы и маленьким делом. Его высокую фигуру, с выдвинутым надо лбом хохлом волос, можно было часто видеть бегущим по тротуару с тетрадкой в руке, листья которой шелестели в воздухе; конечно, он спешил сделать кому-нибудь одолжение, кого-нибудь снабдить книжками или достать их. У него было много клиентов на чердаках и в подвалах: кухонные мужики, военные писари, извозчики и т. д. – всех он старался обогатить знаниями, одного знакомил с поэтом Некрасовым, другого с русской историей. Это был неутомимый пропагандист. …Это был юноша пылкий, как Дюмулен: когда требовался подвиг, он долго не задумывался; ещё не окончен рассказ, вызывающий сочувствие, как он уже схватил фуражку и бежит на помощь. Каждую минуту он был готов встать на баррикады. Несправедливость моментально превращала его в протестующего; беспрестанно он ввязывался в уличные сцены, спасал женщин от побоев пьяных мужей, читал нотации городовому, вторгался в участок и водворял там торжество правды. Словом, на полицейском жаргоне – это был “беспокойный человек”, а на самом деле это был героический юноша, василеостровский Дон-Кихот, очаровывающий быстротою рефлексии своего благородного сердца, подкупающий своим самозабвением, когда выступал на защиту угнетённых»[8].
Познакомившийся со Н. С. Щукиным в Томске Ядринцев тоже отмечал, что это был «вечно подвижный, неугомонный, впечатлительный, хватающий жадно на лету всё новое, необыкновенное, и быстро усваивающий, он выражал тип любознательного и восприимчивого сибиряка. Усвоив что-либо, он делался фанатичным поклонником и апостолом новой идеи, часто не переварив её вполне. Решительный лаконичный тон, умение обрезать противника, страстность и горячность, которую он вносил, производили впечатление человека убеждённого и непреклонного»[9]. Осенью 1859 г. Н. С. Щукин, не закончив обучение и без диплома, уехал в учителем в городское училище г. Ачинска. С отъездом Н. С. Щукина земляческий кружок студентов-сибиряков распался.
Выбрав естественно-историческое отделение, Потанин, тем не менее, не ограничивался занятиями по специальности. В письмах он упоминает о лекциях М. М. Стасюлевича по истории средних веков и В. Д. Спасовича по уголовному праву, пишет о намерении совершенствоваться во французском языке и изучать немецкий язык.
Гонорары за публикации составляли скромную материальную основу студенческого существования. Печатались статьи не часто и любая задержка или отказ влекли бытовые трудности. «Я опять через это обстоятельство, – иронично сетовал Потанин в одном из писем на смену редактора в “Русском слове”, – попал в состояние линяния, т. е. сапоги продырявились с боков и снизу, сегодня занозил ногу, и приняли карасевидный образ; вместе с этим возвратилась и боязнь выходить из своего камыша, как это бывает с линяющими птицами»[10]. По инициативе Н. С. Щукина Потанин отправил статью А. И. Герцену, которая была опубликована в «Колоколе». Роман Потанина «Старое старится, молодое растёт», а также статьи Филиппова и Чернышевского в журнале «Современник» вызвали пристрастный интерес со стороны цензуры. В докладной записке цензора Берте отмечалось, что ещё в 1860 г. «было обращено внимание Главного управления цензуры на вредное направление некоторых статей журнала “Современник”, старавшихся разрушить укоренившиеся убеждения русских читателей в общих истинах и стремившихся создать новые основы для законодательства, философского мышления, политического положения общества, социальной и семейной жизни, значения женщины и т. д.». В романе Потанина цензор усмотрел «тот же дух порицания, часто в виде насмешки над государственными, сословными, церковными отношениями»[11].
Первое время Потанин поселился в одной комнате с Н. С. Щукиным (3 линия Васильевского острова, дом 8), сосед которого художник М. И. Песков уехал на этюды. В комнате рядом жил художник П. П. Джогин, с которым Потанин особенно сдружился. П. П. Джогин познакомил его с И. И. Шишкиным. «Целый год, – писал Потанин, – я поддерживал своё знакомство с кружком художников. Особенно много художников встречал я у Шишкина»[12]. Помимо М. И. Пескова и П. П. Джогина, Потанин упоминает здесь К. Е. Маковского, А. В. Гине и В. И. Якоби. Материальные затруднения студенческой жизни не омрачали общего оптимизмы молодых людей.
«Мои друзья были молоды, – вспоминал Потанин, – и весело существовали на свете. Ходили наблюдать толпу на гуляниях, случайно попадали в подвальный этаж на встречу Нового года в мещанской среде, выслеживали в окнах соседнего дома целую цепь романтических приключений; заводили сношения и переписку через разносчиков апельсинов и иногда дурачились. Иногда Джогин, идя рядом со мной по тротуару, по модной улице, в момент, когда мимо с грохотом проезжала карета, что есть мочи кричал: “Долой монархию! Да здравствует Лафайет!” Оглушительный стук колёс о мостовую покрывал его слова, и никакой полицейский чин не подбегал к нему, чтобы прекратить безобразие. Во время белых ночей, когда взошедшее солнце освещает пустынные улицы столицы, Шишкин и Джогин карабкались на фонарный столб и тоже безнаказанно»[13].
Летом 1860 г. вместе с И. И. Шишкиным Потанин провёл неделю на о. Валаам, а затем на его деньги совершил поездку в Олонецкую губернию.
Деятельность сибирского землячества возобновилась с приездом в августе 1860 г. в Петербург Ядринцева. «Это был элегантный юноша, одетый всегда чистенько, по моде, в перчатках, в цилиндре. Мать в нём души не чаяла. Она не могла отказать ему ни в одной просьбе, и, когда юноша опьянел от рассказов Щукина об умственной жизни Петербурга и ему захотелось, бросив гимназию, поехать в столицу, мать беспрекословно исполнила и этот каприз»[14]. По свидетельству Потанина Ядринцев с матерью поселился на углу 13 или 15 линии Васильевского острова и Среднего проспекта. Скоропостижная смерть матери через два месяца от брюшного тифа сделала Ядринцева наследником состояния в восемь тысяч рублей, которые он решил использовать для издания в Сибири политического журнала после окончания в Петербурге университета. О выборе предмета занятий в университете Ядринцев сообщал 20 октября 1860 г. Н. С. Щукину: «Я решился слушать выбранные лекции с естественного факультета. Но питаю надежду, как говорят, преобразуется с нового года технологический институт, то слушать и там»[15]. Увеличилось и количество студентов-сибиряков в столице. «В ту же самую осень, когда приехал Ядринцев, в Петербург приехали новые сибиряки, и колония сибирской учащейся молодёжи сразу значительно увеличилась.
Из Казанского университета перевелась в Петербург целая колония студентов: два брата Лосевых, Налетов, дети забайкальских купцов Ананий Красиков, сын чиновника, Н. М. Павлинов, тоже сын чиновника, и А. К. Шешуков, сын тюменского купца. В то же время приехал из Омска Чокан Валиханов»[16]. Из Томска помимо Ядринцева приехал беллетрист Н. И. Наумов, из Омска казачий офицер Ф. Н. Усов и бурят И. Пирожков, из Тобольска фольклорист И. А. Худяков. В 1861 г. в Петербурге оказались высланные из Казани А. П. Щапов и С. С. Шашков. «Я задался намерением собрать в этот кружок всю учащуюся в Петербурге сибирскую молодёжь», – вспоминал Потанин[17]. Он также отмечал, что еженедельные журфиксы сибиряков планировалось проводить на отдельно нанятой для этого квартире. В письме Н. С. Щукину 26 августа 1860 г. Потанин сообщал: «Я нанял сегодня квартиру в 3-й линии, между Средним и Малым проспектами, за 12 р. серебром, с фортепьяно. Словом, обстановка для сибирских вечеров превосходная»[18]. А в следующем письме он указывал на свой адрес: 3 линия Васильевского острова, дом 40, кв. 4. Организацию собраний и аренду квартиры оплачивал, по-видимому, Ядринцев. Однако вскоре пришлось отказаться от отдельной квартиры для собраний сибирского землячества и проводить еженедельные журфиксы по очереди на квартирах товарищей. Всего кружок студентов-сибиряков объединял до 30 человек.
Характер собраний сибиряков с внешней стороны мало отличался от аналогичных студенческих мероприятий. «Большинство товарищей состояло из буршей; цементом для кружка служило пиво. Собирались, чтобы выпить пива, пели революционные песни, и этим всё дело ограничивалось»[19]. Сначала надумали составить сибирский календарь, но и это начинание заглохло. Ядринцев сохранил описание одного из первых собраний сибирских студентов:
«Сходка вышла шумная и оживлённая, в ней трудно было не заметить земляческих симпатий, хотя всё это было крайне хаотично, нескладно и за шумом и разнообразием знакомств трудно было что-нибудь разобрать. Собиралось, помниться, человек 20. На этой сходке я видел бурята Пирожкова, деликатную и уже интеллигентную личность, джентльмена в цилиндре, но с бурятским лицом; он изучал Гегеля и интересовался философией. Здесь я познакомился с И. В. Фёдоровым-Омулевским, весёлым, розовым юношей, с золотыми кудрями до плеч, в художническом, бархатном сюртучке; здесь присутствовал симпатичный юрист Н. М. Павлинов с рафаэлевской головой; целая группа казанских буршей шумела со свое необузданной весёлостью. Среди сибиряков были и не-сибиряки: знакомый Потанина, товарищ студентов, незабвенный художник Джогин, выступавший с талантливыми пейзажами; не помню, был ли здесь И. И. Шишкин, тоже наш знакомый; наконец, присутствовал какой-то филолог Смирнов.
На этом вечере не было ни подготовленных заранее вопросов, ни организованных словопрений и речей, всё носило товарищески-семейный характер. В конце, после первых знакомств и шумных земляческих излияний, невольно выступил вопрос о поддержании сношений между земляками, а также о продолжении собраний; подобная мысль была, конечно, единодушно принята… Действительно, вслед за тем последовал другой и третий вечер… Решившись собираться, никто не спрашивал: зачем и для чего. Этот вопрос казался молчаливо решённым “земляками”… Наиболее заинтересованные судьбою этого сближения чувствовали потребность мысли, идеи и даже какой-нибудь практической задачи… начинали думать о судьбе своей родины, её интересах и будущей деятельности в крае. Помню, что на этих собраниях впервые раздался вопрос о значении в крае университета и необходимости его для Сибири. Мысль эта всем пришлась по душе… В юном воображении нам представлялся уже университет открытым, мы представляли его в виде роскошного здания, к которому стеклись все разнообразные произведения нашей родины. Портик должен быть из белого мрамора с золотою надписью “Сибирский Университет”; кругом сад, в котором сосредоточивается вся сибирская флора. В кабинеты доставлены коллекции со всей Сибири, общественная подписка дала огромные средства. Аудитория кишит народом, где мы встречаем, рядом с плотными и коренастыми сибиряками, наших инородцев – наш друг Пирожков, изучивший философию Гегеля, был для нас примером; университет привлечёт японцев и китайцев, говорили другие. Так развивалась мечта… Здесь же, в товарищеских разговорах развивалась мысль о необходимости подготовки к будущей деятельности в Сибири, о необходимости изучать край и читать о нём сочинения, явилась мысль составлять библиографию сибирских книг, причём Потанин брался руководить этим делом. Тот же Потанин советовал издать календарь или памятную книжку и рекомендовал мне быть издателем… говорили о будущем журнале, газете – словом, вопросы росли. В конце всё соединилось на убеждении и вере, что нашей окраине предстоит блестящая будущность… Собрания длились года два при мне… В тех собраниях, о которых вспоминаю я, сближение началось между лицами разных учебных заведений и профессий. Здесь были медицинские студенты, братья Черемшанские, впоследствии медики, студенты университета, технологи, появлялись студенты духовно академии, художники, был военный и кадет горного института… Это первое сближение оставило свой след на душе многих, оно вспоминалось не раз в жизни, может быть, некоторые были ему обязаны сознательным отношением в своей деятельности на родине»[20].
Однако материальная основа сибирских собраний вскоре рухнула вместе с наследством Ядринцева. Молодой человек по совету своих столь же неопытных в финансовых вопросах друзей решил одолжить деньги под проценты. «Нашли еврея-маклера, – писал Потанин, – который пристроил капитал Ядринцева в карман одного аристократа, гвардейского офицера, оказавшегося потом в долгу как в шелку. Он кутил и намотал на себя долгу до миллиона рублей. Еврей взял кругленькую сумму с Ядринцева за эту удачную сделку, ещё более кругленькую взял с офицера-кутилы, а деньги Ядринцева так и ухнули»[21]. «Ядринцев вернулся к сибирякам-товарищам до последнего пёрышка ощипанным Пиджоном (герой рассказа Теккерея “Капитан Рук и мистер Пиджон”; в данном случае – маклер-еврей. – А. М.). Это уже не был денди, прилично одетый, а богема; воротничок грязный, галстук обтрёпанный, ногти длинные и грязные, шевелюра косматая, до плеч»[22]. С осени 1862 по весну 1863 г. журфиксы сибиряков уже не проводились из-за отсутствия у Ядринцева денег.
Объединяющим началом для областников стала общая квартира, которую совместно снимали вольнослушатели университета Потанин, Ядринцев и Н. И. Наумов, впоследствии известный сибирский писатель, студент-биолог И.А. Куклин, фольклорист и революционер-народник И. А. Худяков и слушатель военной академии Н. Ф. Усов. Эту квартиру и можно считать настоящей родиной сибирского сепаратизма. «Мы поселились, – описывал Потанин, – по соседству у одной хозяйки целой компанией. В одной комнате жили Ядринцев и Наумов, комнату рядом с ними занимал наш же товарищ казачий офицер Ф. Н. Усов, третью маленькую комнатку тоболяк Иван Александрович Худяков. К этой же квартире принадлежала ещё одна комната, отделённая от других чёрной лестницей: в ней поместились я и мой товарищ Куклин»[23].
«Ядринцев, Наумов, Куклин и я, – писал мемуарист далее, – составили артель; мы обедали в кладчину, покупали картофель, отдавали его варить хозяйке и ели с маслом, к этому покупали несколько фунтов ситнику, ели его с маслом и тёртым зелёным сыром; потом ещё бутылку баварского квасу, вот и весь обед. Кроме того, пили утром и вечером чай со стереотипными сухариками, которые забирали в кредит в ближайшей булочной.
Скудному обеду соответствовала и наша внешняя обстановка: и костюмы, и мебель, и утварь. Я не имел тюфяка, голые доски были покрыты только простынёй и одеялом. …Но мы были ещё не «на дне» богемы; дно занимал Иван Александрович Худяков. В его маленькой комнатке стоял стол на четырёх ножках, из которых одна была сломана, а потому был устойчив только в том случае, когда был прижат в угол, и ещё стул. Худяков спал на огромном ящике, наваленном его книгами, исполнявшем, таким образом, два назначения – кровати и библиотеки. Питался он ещё хуже нас, у него не хватало денег на картофель, и ежедневное меню его состояло только из ситника с маслом»[24].
Ядринцев, как и его друзья, вынужден был зарабатывать на жизнь журналистикой. Публикацию первой статьи Ядринцева «Наша любовь к народу» в сатирическом журнале «Искра» шумно отмечали всей компанией в пивной лавке, размещавшейся в подвальном этаже дома на углу 2-й линии и Большого проспекта. На третью зиму Потанин и Куклин переехали с Васильевского острова в квартиру в Поварском переулке, чтобы сэкономить деньги на летнюю экспедицию.
Мысль об объединении обучающихся в Петербурге сибиряков не оставляла Потанина. Основой такого сближения должна была стать идея служения своей малой родине. «П. проповедовал сближение, как потребность чисто платоническую – видеться с земляками, вспоминать родину и придумать, чем мы можем быть ей полезны. Идея сознательного служения краю в тот момент, когда в Европейской России пробуждалось тоже самосознание, вот идея, которая легла в основу нашего сближения»[25]. В статье, посвящённой памяти Ядринцева историк В. И. Семевский указывал на интересы и общее направление взглядов складывавшегося в начале 1860-х гг. кружка сибирских областников: «Потанин проповедовал необходимость сближения сибиряков между собою в Петербурге и затем служения своей ближайшей родине. …На собраниях молодых сибирофилов шла речь о необходимости основания сибирского университета, о составлении библиографии сочинений о Сибири, об издании сибирского календаря или памятной книжки, мечтали о блестящей будущности Сибири, о том, что “Сибирь призвана быть независимою Америкой”; впрочем, по свидетельству Ядринцева, “эта независимость рассматривалась как отдалённейшее, хотя и неизбежное историческое событие”. Каковы бы ни были мечты молодых членов кружка об отдалённом будущем, ближайшею задачей являлось служение родине в духе областнических идей. На развитие стремлений местной, областной автономии могли иметь влияние и прежние попытки распространения федеральных взглядов»[26]. В. И. Семевский здесь имеет в виду декабристов, Кирилло-Мефодиевское общество (1846–1847), А. П. Щапова. Дополняя этот список современный исследователь говорит о влиянии на формирование взглядов областников революционного движения конца 50-х – начала 60-х гг. XIX в., декабристов, петрашевцев, польских политических ссыльных, сибирского историка П. А. Словцова[27].
В 1861 г. А. П. Щапов был доставлен в Петербург из Казани. Не являясь непосредственно участников областнического кружка и не встречаясь с его членами, за исключением своего казанского студента С. С. Шашкова (Ядринцев лишь из далека «раза два» видел Щапова в Павловске[28], а Потанин познакомился с ним только в Омске во время следствия по делу сибирских сепаратистов), А. П. Щапов влиял на молодых сибиряков своими статьями. Именно во время пребывания в Петербурге окончательно сложилась его земско-областная концепция. Ядринцев, Потанин и их единомышленники считали, что А. П. Щапов разработал целую философию русской истории, на которую должна опираться областническая теория.
Столь же значительно было и влияние Н. И. Костомарова, который с ноября 1859 г. приступил к чтению лекций в университете, поселившись на 9 линии Васильевского острова по соседству с совместной квартирой сибирских студентов. Молодые сибиряки были среди постоянных слушателей его лекций, собиравших, по свидетельству Ядринцева, до двух с половиной тысяч человек. В бытность сибирских областников в университете Н. И. Костомаров читал лекции по истории Пскова и Новгорода, а также публичные лекции о гетманстве Выговского. Следует добавить, что это же время в Петербург из Москвы по приглашению А. А. Краевского для работы в журнале «Отечественные записки» переехал К. Н. Бестужев-Рюмин, который в своих критических обзорах и рецензиях исторической концепции государственной школы пришёл к целому ряду положений, развитых в последствии областниками.
Ядринцев, а с его слов и В. И. Семевский не случайно говорят о «проповеди», с которой Потанин обращался к землякам. Областников в Петербурге объединяли идеи, а не дела, общее настроение, а не практическое действие. По словам Ядринцева, кружок областников в Петербурге давал и поддерживал в сибиряках «веру». «Укромно и боязливо, – писал он, – собирались мы в свой маленький кружок во время пребывания в университете и часто говорили о своём возвращении домой. Возвращаться в дикое общество без веры, без надежды на будущее, было немыслимо. Надо было создать эту веру, и она явилась сама собой»[29].
Однако сами земляческие объединения появились не случайно. Они были вызваны всем ходом русской исторической жизни и её социального развития. «Группировка по землячествам, – полагал Ядринцев, – отражала тот бытовой строй России, те разнообразные интересы, которые лежат в историческом и этнографическом строе. Давно уже эту историко-этногра-фическую связь сознавали малороссы, кавказцы и т. д.; наступило время сознать эту связь и представителям восточной окраины. Замечательно, что этот ручеёк местных стремлений и симпатий пробивался в то время, когда русская жизнь кипела общими вопросами и была более космополитична, чем когда-либо»[30]. Первой организацией сибирских областников и стало студенческое землячество в Петербурге.
Конечно, как отмечает Ядринцев, на взгляды студентов-сибиряков, на формирование областнической программы во многом повлияла общественная атмосфера эпохи реформ Александра II. «Спешите же скорее сюда! – зазывал Потанин в столицу Н. Ф. Усова. – Время такое, что отовсюду сюда едут. Великие политические события готовятся! Нужно и нам приготовится к их встрече»[31]. Ожидание перемен, реформирования многих сторон русской жизни будило воображение молодых сибиряков, давало пищу пытливому уму и задавало направление поисков. В статье о А. П. Щапове Ядринцев отмечал: «…время 1860–61 г.; повсюду точно трепетали листья под ветром; какой-то шелест новой жизни шёл по России; весенние лучи солнца вдруг ударили на эту жизнь, в воздухе гудел праздничный благовест колоколов, совершалось что-то великое, чувствовалось предзнаменование освобождения крестьянства из-под векового ига, освобождение человеческой мысли на Руси. Это было время, на минуту сверкнувшее яркою зарёю надежды, детского счастья, теплом и светом юности и его никогда не забудут пережившие»[32]. ПоПапова труду А. детского счастья, теплом и светом юности и его никогда не забудут пережившие»веческой мысли на Руси. великое, чтанин также вспоминал, что «весна шестидесятых годов обвеяна надеждами. Тогда реформы следовали одна за другой; одна реформа опубликована, а в печати уже намечается другая, а за ней и третья и четвёртая; целая перспектива реформ. И общество было уверено, что эти обещания не обман, потому что, действительно, реформы следовали за реформами. Общество было настроено празднично, и даже голос оппозиции, в лице Герцена, звучал доверием и оптимизмом»[33].
Освободительные и реформационные ожидания эпохи Великих реформ во многом предопределили содержание областнической идеологии. Несмотря на годы проведенные в тюрьме, на каторге и в ссылке, областники сохранили гуманистическую и эволюционно-реформистскую основу своих взглядов, сложившихся в начале 1860-х гг. «Наше поколение, – признавался Ядринцев, – в общих теориях осталось на грани между 60-ми и 70-ми годами»[34]. «Из общих литературных стремлений выродилась у нас и потребность служить своему краю», – писал он далее[35]. Эти литературные стремления, как вспоминал Потанин, сказывались в предпочтении направления «Современника» «Русскому слову»: «Ядринцев и мы были противниками “писаревщины”. Направление “Современника” казалось нам более здоровым»[36]. В подтверждение этому звучат следующие слова Ядринцева из «Сибирских литературных воспоминаний»: «Мягкость и гуманизм сохранялись у нашего поколения, несмотря на острую моду 60-х годов с её базаровщиной, которой все молодые люди в своё время подражали. … уважение к литературе и науке проникало нашу душу вообще, мы никогда не кощунствовали над нами в самые худшие времена. Напротив, искали здесь подкрепления, утешения и веры в человеческий прогресс. …Мы считали человеческое слово за лучшее из средств для победы знания над невежеством, для торжества идеи, для завоевания человеческого права»[37]. Свою собственную литературную деятельность сибирские областники воспринимали как исполнение гражданского долга.
В дружеских спорах единомышленников, в обсуждении лекций Н. И. Костомарова и статей А. П. Щапова шло формирование областнической программы. Своё окончательное выражение учение сибирских областников получило в крупных исследованиях Ядринцева «Сибирь как колония» (1882) и «Сибирские инородцы, их быт и современное положение» (1891), поздних программных статьях Потанина «Областническая тенденция в Сибири» (1907) и «Нужды Сибири» (1908) и других публикациях. Но многие основные вопросы были выдвинуты областниками уже в начальный, петербургский период. По словам Потанина, «три года, проведённые нами в Петербурге перед отъездом в Сибирь, имели для нас воспитательное значение. Это был самый разгар шестидесятых годов, совершенно исключительное время. Новые идеи, новые течения обильно сыпались на наши головы. В это время кафедру русской истории в Петербургском университете занял федералист Костомаров. Около того же времени появился другой федералист, наш земляк, Щапов. В журнале “Век” Щапов печатал свои статьи, в которых также проводил федералистскую идею. Мы поняли, что нам нужно осмотреться и обсудить, пользуется ли наш край, представителями которого мы явились в среду столичной интеллигенции, равными правами с другими областями империи; пользуется ли одинаковыми заботами правительства о его благосостоянии, о его просвещении и культурном прогрессе; принимаются ли правительством меры уравнять Сибирь с другими областями империи в несении государственного бремени, или правительство относится к нуждам Сибири небрежно, или, может быть, даже оно преследует такую же политику по отношению к своей колонии, как другие европейские метрополии, политику несправедливую, ко благу только метрополии и в ущерб колонии»[38]. Поиск идеологической программы, кристаллизация «сибирских вопросов» шли вполне целенаправленно, хотя и не без уклонений в философию, подтверждавших общий идеалистический настрой лидеров областников. Так, определяя для себя тематику занятий на 1860 г. Потанин писал: «Зимой [предстоят] страшные труды – непременно примусь за немецкую философию. Кроме того, перечитаю всё, что есть о Сибири в старинных журналах. Переведу с немецкого несколько вещей о Сибири: о движении населения у инородцев, об уменьш[ении] зверовых про[мыслов] Бэра и путевые заметки Шренка по Киргизской степи, о Западной Сибири статью Петермана»[39].
Толчком, во многом задавшим направление размышлений Потанина стали статьи И. Н. Березина «Колония и метрополия» в «Отечественных записках» (1858. № 3–5) и Г. Г. Пейзына «Исторический очерк колонизации Сибири» в «Современнике» (1859. № 9), а также выступления против развития края Н. Б. Герсеванова, П. К. Мейендорфа и скептический взгляд на Сибирь М. М. Сперанского. «Из статьи Березина я узнал, – писал Потанин в “Воспоминаниях”, – что колонии бывают торговые и земледельческие и что история последних обыкновенно оканчивается отделением от метрополии. Статья произвела на меня впечатление авторитета. Не помню, сказал ли Березин, что Сибирь есть земледельческая колония; если и не сказал, то я сам мог об этом догадаться и сделать вывод, что и эта колония разделит судьбу других, ей подобных. Из статьи Пейзына я узнал, что Сибирь штрафная колония»[40]. Потанин, зацепившись за мысль о колониальном положении Сибири, начал подыскивать исторические аналогии, проясняющие историческую судьбу Сибири. Так появилось сравнение Сибири с Северной Америкой, надолго определившее ход мысли и чаяния сибирских областников. Достаточно упомянуть, что незадолго до смерти Ядринцев намеревался собрать свои путевые заметки от поездки в Чикаго на всемирную выставку в 1893 г. в виде отдельной книги «Путешествие в Америку. Очерки из жизни и истории европейских колоний», а также задумал написать книгу «Сибирь и Америка». «Помним наше изумление, открыв первый раз аналогию, что мы “колония”, – писал Ядринцев в одной из статей, – чуть не будущая Америка! Ведь мы сами с чужих уст были убеждены, что это край пропащий… И вот этот край, отверженный, поруганный, должен иметь будущее? Разве это не было открытием?»[41].
Об этом «открытии» Америки Потанин сообщал в августе 1860 г. в письме Н. С. Щукину: «А в голове у меня идёт работа ещё лучше, чем в письменной деятельности. Разрабатываю следствие зависимости нашей колонии от метрополии; зимой хочу изучать войну за независимость Сев[ерной] Америки и рядом с изучением начну писать об этом в “Амуре”. Кстати, если будете писать хронику города Томска, то [печатайте] нигде как в “Амуре” – нам нужно централизовать Сибирь, раздвоенную этим административным делением. Говорят, что ируктск[ие] купцы подавали просьбу об основ[ании] универс[итета] в Иркутске, но получили отказ; что компания купцов в Ирк[утске] основала там типографию. Вы, конечно, понимаете, как я обрадов[ался] послед[нему] обстоят[ельству], как непреложному свидетельству зарождающегося у нас движения умственного. Как хотелось бы действовать, да чувствую, что ещё рано, что сил и средств ещё не приобретено. А заживём и замутим впоследствии с Вами на славу»[42]. Первоначально областники воспринимали цивилизационные успехи Америки в качестве реального примера того, в каком направлении в будущем может развиваться Сибирь. Среди областников циркулировала мысль о том, что Америка может оказать экономическую и военную помощь в достижении независимости Сибири в обмен на русские владения на Аляске. «Юношами, – писал Ядринцев 13 мая А. Н. Пыпину о своей поездке за океан, – мы уподобляли Сибирь С.-Американским штатам, старцами мы поняли огромную разницу. Но, может быть, когда-нибудь в отдалённом будущем и в Сибири создастся хотя бы слабое подобие богатой американской цивилизации.
Мы верили в будущее, в прогресс, доступный всем народам. Хочется видеть нечто светлое впереди и с этой надеждой умереть»[43]. Непосредственное знакомство с Америкой разочаровало Ядринцева и лишь укрепило его убеждение в том, что самобытное развитие Сибири возможно только на принципах федерализма и культурного автономизма. Это разочарование заметили многие друзья Ядринцева. «Но вот в марте 1893 года И. М. Сибиряков, – писал мемуарист, – даёт ему средства на поездку в Чикаго на выставку. С радостью ухватился он за это предложение. Но возвратился он из этой поездки осеню в Петербург разочарованным и с ещё большей тоской, которая грызла его в последние годы. Вся эта заатлантическая сутолока жизни с погоней за наживой и борьбой за существование, всё это могуче царство доллара оттолкнули от себя стареющего идеалиста шестидесятых годов. С горьким юмором рассказывал он об американцах и их комфорте, науке и искусствах, думая описать свою поездку в ряде писем, чего так и не удалось ему, к сожалению, сделать. Не удалось ему и вообще напечатать привезённые с собой из Америки материалы за отсутствием нужных для этого средств»[44].
Однако в начале 1860-х гг. Потанин настаивал: «Теперь время прокламаций… Теперь нам нужны Джеферсоны, Франклины»[45]. Ещё одну аналогию своим стремлениям сибирские областники видели в украинофильском движении «Кирилло-Мефодиевского общества» и продолжателей его дела. По существу и сибирские областники и украинофилы, опираясь на принципы федерализма и децентрализации, разрабатывали различные варианты одной и той же идеологической программы. В отличие от конфронтационных плодов украинофильства, сибирское областничество, менее преуспев в практическом воплощении своих идеалов, дало более интересные теоретические и научные результаты в этнографии, археологии, истории и теории локальных цивилизаций, анализе форм культурной жизни, социальной философии и философии истории. Связующим звеном между украинофильством и сибирским областничеством был, безусловно, Н. И. Костомаров. В цитировавшемся письме Н. С. Щукину Потанин упоминает иркутскую газету «Амур», издававшуюся М. В. Загоскиным и Б. А. Милютиным. В том же письме он писал далее: «”Амур” что-то плоховат. А вот Малороссия, которая, если можно так выразиться, параллельна теперь с нашей страной, начинает действовать.
Кулиш затевает журнал “Основа” на русском, малор[ос-сийском] языках, кроме того “Украинский вестник”. Завидно»[46]. Это письмо прекрасно показывает, в каком направлении собирались двигаться сибирские областники.
Идеологические искания областников стимулировались как удалённостью от родного края, желанием быть полезными свое малой родине, так и осознанием практической невозможности продолжать дома интеллектуальную жизнь, к которой они приобщились и привыкли в столице. «В то же время, – вспоминал Потанин, – сибирская колония в Петербурге жила в полной оторванности от своей родины.
Ядринцев и я считали своим долгом вернуться на родину для служения ей, быть может, и пропагандировали эту идею между товарищами, но, во всяком случае, верили, что большинство из них намеренно поступить также, как и мы»[47]. В статье «Сибирь в 1-е января 1865 г.», напечатанной в «Томских губернских ведомостях», Ядринцев указывал, что отсталое положение Сибири является результатом невыработанности самобытных начал жизни. Осознание собственных интересов, пробуждение общественной жизни, как следствие роста областного самосознания, вызванного повышением интеллектуального уровня населения, – вот путь, на который должна стать Сибирь. «Эти вековые притеснения, – писал публицист о негативных явлениях колонизации края, – положили тяжёлую печать на сибиряков. Забитое общество, угнетённый народ долго не мог оправиться и зажить самобытною жизнью; обезличенное, рабское, оно не могло вдруг с любовью заняться своими интересами и было парализовано в своей самодеятельности. И до сих пор мы не могли оправиться, и до сих пор мы страдаем отсутствием самобытности. Наше общество не есть плотная масса, стремящаяся к соблюдению интересов своего края, оно не является организатором и антрепренером в делах общественных, а живёт разъединено, как будто ничто его не связывает, как будто оно не имеет никаких общественных интересов и даже лишено любви к родине»[48]. Перед областниками стояла задача создать интеллектуальную жизнь в Сибири, пробудить в обществе духовные интересы: «…в России не существует умственной жизни в провинции, – писал Потанин о необходимости издания политического журнала в Сибири, – что провинция – туловище, отправляющее одни животно-растительные процессы. …мы надеемся возбудить внимание к местно-политическим вопросам, к интересам своей провинции. …Публике нужно наиболее наркотического… Тут нужно схватиться рукой за самое нежное место, ударить на местные интересы… Интересы народа, а не интересы литературы»[49]. «Под местными интересами, – пояснял он далее, – я разумею… не обличение какого-нибудь местного монополиста, откупщика или взяточника, а автономию провинции. Мы хотим жить и развиваться самостоятельно, иметь свои нравы и законы, читать и писать, что нам хочется, а не что прикажут из России, воспитывать детей по своему желанию, по своему собирать налоги и тратить их только на себя же»[50].
Прежде всего, сибирских областников в 1860-е гг. занимал вопрос о колониальном статусе Сибири. Из ответа на этот вопрос выводились и сепаратистские следствия. «Теперь перед нами возник вопрос, – писал Потанин, – что такое в самом деле Сибирь, колония или провинция? Называются ли колониями только те новые приращения государства, которые сделаны за пределами океана, или край, присоединённый к государству только в позднейшее время, будет всё-таки колонией, хотя бы он плотно примыкал к старой территории государства? …Тогда же мы пришли к заключению, что разницу между колоний и провинцией создаёт не оторванность края, а применение или неприменение к вновь занятой стране политики, называемой колониальной»[51].
Вопрос о колониальном положении Сибири служил лишь завязкой для обсуждения других «сибирских вопросов». Полвека спустя в «Воспоминаниях» Потанин указывал на три главных вопроса, волновавших молодых сибиряков: отмена ссылки в Сибирь, экономическое развитие края и абсентизм молодёжи.
«Правда, в течение этих трёх лет, когда мы прислушивались к русской публицистике и старались подготовить себя к будущей деятельности на родине, наша ответственная оригинальная работа не проявлялась; мы только наметили, что должно нас интересовать, какие вопросы. И к отъезду нашему из Петербурга главные местные сибирские вопросы были уже намечены, т. е.: 1) Ссылка в Сибирь, 2) Экономическое иго Москвы над Сибирью и 3) Отлив учащейся молодёжи из Сибири к столице. Мы сознавали, что над Сибирью тяготеет три зла: деморализация её населения как в верхних, так и в нижних слоях, вносимая в край ссылаемыми социальными отбросами Европейской России; подчинённость сибирских экономических интересов интересам московского мануфактурного района и отсутствие местной интеллигенции, могущей встать на защиту интересов обездоленной родины»[52].
Вопрос об отмене ссылки в Сибирь областники приравнивали к вопросу об отмене крепостного права в России. «Мануфактурное иго» Москвы превращало Сибирь в «рынок сырья» для промышленных центров Европейской России. Это приводило областников к выводу о противоположности интересов Сибири интересам Москвы. По словам Ядринцева, «мы не самостоятельный экономический народ, а эксплуатируемые массы, простяки-труженники, надуваемые разными спекулянтами вроде московских мануфактуристов»[53]. Положение усугублялось неразработанностью естественных богатств края и необразованность населения. Отток молодёжи в столицу, полагали областники, можно преодолеть открытием в Сибири университета. «Университет – наша будущность», – провозглашал Ядринцев в публичной лекции на литературном вечере в Омске 11 ноября 1864 г.[54]
Все эти вопросы, отмечал Потанин, разрабатывались областниками в Петербурге только с теоретической стороны. Их практическое осуществление откладывалось на период возвращения в Сибирь.
«Конечно, – продолжал мемуарист, – не был забыт и вопрос о сибирских инородцах, потому что о нём напоминали нам наши товарищи из инородцев, киргиз Чокан Валиханов и бурят Иннокентий Пирожков, выехавший, как и мы, учиться в Петербург.
Что же касается до пятого сибирского вопроса, переселенческого, то он в наших умах тогда совершенно не возникал или, возникал, но не в том виде, как он развернулся впоследствии. …мы жаловались на редкость населения Сибири и желали со стороны правительства поощрительных мер к колонизации»[55].
Разрешение указанных вопросов, по мысли областников, должно было оживить провинцию: развить экономические силы, пробудить местное самосознание народа, фактические создать умственную и общественную жизнь. Культурно-интеллек-туальное развитие провинции было главной целью деятельности областников, а их программа была обращена к зарождающейся провинциальной интеллигенции. Изменения в экономике и социальном строе должны были служить лишь средством для духовного возрождения регионов. Это требование и послужило основой «культурного сепаратизма».
«Обидно, – сожалел Потанин, – что все умственные силы, работающие для той громадной территории, на которой раскинута провинция, все выдающиеся умы и специалисты, литераторы, поэты, художники, музыканты, учёные, техники, все деятели науки и изобретатели – все они сосредоточены на небольшом клочке земли, все сбиты в кучу, и из этого тесного угла, лежащего на краю империи, разбрасывают свои знания по всей провинции, а сама провинция в этой благородной работе лишена возможности участвовать. Творчество, в искусстве ли, в науке, всё равно, – самый высокий дар, которым природа облагодетельствовала человека. И из разных неравноправий, созданный злой судьбой человечества, самое обидное неравноправие – это неравенство в правах на творчество»[56].
И далее Потанин подытоживал, что «причина провинциального безмолвия заключается не в сонливости провинции, а в строе общественной жизни. Только в корне изменив существующие условия общественной жизни, можно получить другие результаты»[57].
В 1862–1863 гг. большинство членов областнического кружка вернулись в Сибирь. Потанин уехал из Петербурга осенью 1862 г., осенью следующего года покинул столицу и Ядринцев. Чем был вызван отъезд? С. Ф. Коваль в статье «Г. Н. Потанин – общественный и политический деятель» пишет, что причиной «неожиданного и поспешного возвращения» Ядринцева и Потанина в Сибирь стало задание «Земли и воли» по созданию кружков организации в Сибири[58]. Действительно, в марте 1862 г. в письме Н. С. Щукину Потанин высказывал мысль о создании политической организации в провинции: «Здесь основывается II отделение Литературного фонда для вспомоществования студентам. Хочется сделать это учреждение не столько благотворительным, сколько политическим. Думаю, что под этой официальной формой можно будет организовать либеральные общества. Если бы это отделение имело агентства во многих городах, то эти агентства представляли бы сеть одного либерального общества, покрывающего [всю] Россию. Это необходимо для единодушия в протестах. Агентства могут организовываться как самостоятельные общества с номинальной подчинённостью Петербургскому обществу»[59]. Областники понимали, что пребывание в Петербурге было связано с выработкой идеалов и укрепления веры в провинцию. Для реализации же идеалов нужно было возвращаться домой. Областники постоянно пропагандировали мысль о том, что молодёжь, получив образование в столице, должна возвращаться на родину, чтобы способствовать развитию своего края. Для самих сибирских областников такое время пришло в 1862 г.
Осенью 1861 г. в Петербурге начались студенческие волнения, вызванные введёнными новым министром народного просвещения адмиралом Е. В. Путятиным «Правилами о некоторых преобразованиях по университетам». Около трёхсот студентов, в том числе и сибиряки, были арестованы. Среди прочих арестованных со 2 октября по 7 декабря 1861 г. Потанин провёл в Петропавловской крепости. Университет был закрыт. Основная цель пребывания сибиряков в столице – получение образования – стала недостижимой. «Будущим летом или осенью и я выезжаю из Петербурга, разумеется, также, как и Вы, без диплома», – писал Потанин в декабре 1861 г. Н. С. Щукину[60]. «Затем только остаюсь в Петербурге, – пояснял он, – чтоб весной совершить по Петерб[ургской] и Новг[ородской] губерниям геологическ[ое] пут[ешествие], и тогда я смогу отправиться в какую-нибудь среднеазиатскую terra incognita»[61].
Тяжёлые условия жизни и гиблый петербургский климат также не располагали к длительному проживанию в столице. В письмах сибиряков время от времени встречаются жалобы на одолевающие в Петербурге болезни. «Головная боль, припадки жара и озноб, кашель уже шестой день, а к этому ещё язва какая-то… Нужно скорее и мне бежать из этого гнилья»[62]. И если в молодости трудности петербургского жития воспринимались как неизбежные лишения студенческого существования, то с годами переносить их становилось всё – труднее. Петербург оставался для областников лишь средством для достижения поставленных целей, их усилия были устремлены к Сибири. Два десятилетия спустя Ядринцев с горечью писал Д. И. Завалишину: «У нас случайность в Петербурге постоянная – быть погубленным петербургским климатом, и я не помню, когда здесь чувствовал себя здоровым. Петербург здоров для захудалого петербуржца, но кладбище для провинции. А между тем мы, провинциалы, по необходимости должны жить здесь, по необходимости потому, что в родном краю не дают жить умственно, граждански. Какая странная судьба мыслящих и глубоко чувствующих людей, ссылка или эмиграция»[63].
С возвращения на родину участников областнического кружка в Петербурге начался новый этап в истории сибирского областничества. Открывалось больше возможностей для практической реализации идей. «Мы все явились в Сибирь, – писал Ядринцев, – в каком-то восторженном состоянии, экзальтированные прозелиты новой идеи, одушевлявшей нас. Мы могли говорить о Сибири, об её обновлении, о будущих задачах целые часы, горячо, пламенно говорить. Спорам, разработке деталей, мечтам конца не было. Воображение живо переносило нас в даль будущего. Нам представлялось всё в розовом свете. …Мы неустанно пропагандировали везде обновление Сибири и, недовольствуясь кружками, искали случая говорить публично, читать лекции и заражать сердца»[64].
Впоследствии Ядринцеву и Потанину неоднократно, годами приходилось проживать в Петербурге. В столице Потанин работал над фундаментальными четырёхтомными «Очерками Северо-Западной Монголии», а Ядринцев издавал «Восточное обозрение». Но студенческая пора, выработанные за годы проживания в Петербурге идеалы, оказались во многом определяющими как для их личной судьбы, так и для основанного ими общественного движения. «Три года, проведённые мною и Ядринцевым в Петербурге, были, может быть, самые важные в нашей жизни, это были годы нашего политического воспитания. В эти годы определилась наша индивидуальность, дано было направление нашим политическим взглядам, было указано нам особое место в общественной деятельности», – подводил на закате жизни Потанин итог первому, петербургскому периоду сибирского областничества[65].
Примечания
* Впервые опубликовано: Малинов А. В. Сибирский земляческий кружок в Петербурге – первая организация сибирских областников // Областническая тенденция в русской философской и общественной мысли: К 150-летию сибирского областничества. Отв. ред. А. В. Малинов. СПб.: Изд. Дом С.-Петерб. гос. ун-та, 2010. С. 116–139.
[1] Ядринцев Н. М. Народно-областное начало в русской жизни и истории // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. Красноярск, 1919. С. 34.
[2] Там же. С. 35.
[3] Там же. С. 36.
[4] Потанин Г. Н. Воспоминания // Литературное наследство Сибири. Т. 6. Новосибирск, 1983. С. 108.
[5] Там же. С. 109.
[6] Ядринцев Н. М. К. Д. Кавелин // Восточное обозрение. 1885. № 18.
[7] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 90.
[8] Там же. С. 109–111.
[9] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания // Литературное наследство Сибири. Т. 4. Новосибирск, 1979. С. 293.
[10] Письма Г. Н. Потанина. Т. 1. Иркурск, 1987. С. 48.
[11] Никитенко А. В. Дневник в 3-х т. Т. 2. М., 1955. С. 588–590.
[12] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 132.
[13] Там же. С. 131.
[14] Там же. С. 113.
[15] Литературное наследство Сибири. Т. 5. Новосибирск, 1980. С. 231.
[16] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 113.
[17] Там же. С. 114.
[18] Письма Г. Н. Потанина. С. 52.
[19] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 115.
[20] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания. С. 298–299.
[21] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 114.
[22] Там же. С. 116.
[23] Там же.
[24] Там же. С. 117.
[25] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 45.
[26] Семевский В. И. Несколько слов в память Николая Михайловича Ядринцева // Русская мысль. 1895. № 1. С. 29.
[27] Шиловский М. В. Сибирские областники в общественно-политическом движении в конце 50-х – 60-х годах XIX века. Новосибирск, 1989. С. 23.
[28] «Я видел его в Павловске, помню его гордую фигуру, отчасти с инородческим лицом, густыми волосами, в циммермане и каком-то пальмертоне» (Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания. С. 310.).
[29] Ядринцев Н. М. Письма о родине // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 65.
[30] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 51.
[31] Письма Г. Н. Потанина. С. 42–43.
[32] Ядринцев Н. М. Жизнь и труды А. П. Щапова // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей.
[33] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 163.
[34] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 64.
[35] Там же.
[36] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 162.
[37] Ядринцев Н. М. Сибирские литературные воспоминания // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 63.
[38] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 158–159.
[39] Письма Г. Н. Потанина. С. 51.
[40] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 80.
[41] Старый сибиряк (Ядринцев Н. М.). Письма о Родине // Восточное обозрение. 1884. № 49.
[42] Письма Г. Н. Потанина. С. 48–49.
[43] Литературное наследство Сибири. Т. 5. С. 260.
[44] Острогорский В. Памяти Н. М. Ядринцева // Литературное наследство Сибири. Т. 5. С. 320.
[45] Письма Г. Н. Потанина. С. 58.
[46] Там же. С. 49.
[47] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 116.
[48] Ядринцев Н. М. Сибирь в 1-е января 1865 г. // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 4.
[49] Письма Г. Н. Потанина. С. 58.
[50] Там же. С. 59.
[51] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 160.
[52] Там же. С. 160–161.
[53] Ядринцев Н. М. Сибирь в 1-е января 1865 г. С. 4.
[54] Ядринцев Н. М. Общественная жизнь в Сибири // Ядринцев Н. М. Сборник избранных статей. С. 9.
[55] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 161.
Потанин дал и запоминающееся описание бурятского философа И. Пирожкова: «Он интересовался философией, особенно позитивной, читал книги по этому предмету и не пропускал новинок переводной популярной литературы по естествознанию. Сознавая свои скромные силы, он не мечтал об учёной карьере, а хотел только воспитать в себе образованного по-европейски человека. Он был всегда одет come il faut, но, когда шёл по тротуару, всем бросалось в глаза резкое разногласие между его физиономией и цилиндром на его голове. Разницу между ним и Чоканом Валихановым во внешнем виде можно определять, как противопоставление двух Азий – демократической и аристократической. У одного черты лица были крупные и грубые, носившие отпечаток суровой, таёжной жизни, у другого — тонкие черты лица и мягкие элегантные манеры, выработанные праздной кочевой жизнью» (Там же. С. 161, прим.).
[56] Там же. С. 302–303.
[57] Там же. С. 303.
[58] Коваль С. Ф. Г. Н. Потанин – общественный и политический деятель // Письма Г. Н. Потанина. С. 16.
[59] Письма Г. Н. Потанина. С. 63–64.
[60] Там же. С. 56.
[61] Там же. С. 57.
[62] Там же.
[63] Литературное наследство Сибири. Т. 5. С. 270.
[64] Там же. С. 145–146.
[65] Потанин Г. Н. Воспоминания. С. 157.
В заставке использована картина Аполлинария Васнецова «Сибирь», 1894, Русский музей, С.-Петербург
© Алексей Малинов, 2010, 2025
© НП «Русская культура», 2025
