Алексей Малинов. Кочевая цивилизация в социально-исторической концепции сибирских областников

Истинное знание научает беспристрастно относиться
ко всякой форме быта и примиряет людей на основании
общих стремлений их к жизни, к счастью, благу и справедливости.

Н. М. Ядринцев
«Сибирские инородцы, их быт и современное положение»

Усилившийся в первой половине XIX в. интерес к восточным культурам в европейской науке постепенно привёл к изменению отношения к восточным цивилизациям в целом. С конца 1820-х гг. количество работ, посвящённых восточным цивилизациям, превысило аналогичные исследования по истории античности или Просвещения. Накопление сведений, большее знакомство европейцев с восточными народами давали повод к сомнению в традиционном европоцентризме. Постепенно завоёвывало признание представление о множественности путей цивилизационного развития. Дольше всех держалось предубеждение к кочевой культуре. Кочевники продолжали восприниматься как разрушители, «бичи божии», а со стороны художественной и материально-бытовой культуры номады расценивались как находящиеся на доцивилизационной стадии развития. Изменению взгляда на кочевые народы и номадическую культуру мы обязаны экспедициям и трудам русских учёных – исследователей Центральной Азии. Среди них видное место занимают сибирские областники.

Сибирское областничество как общественное движение зародилось в 1859–1862 гг. в среде сибирских студентов, обучавшихся в Петербурге. Областническая программа включала в себя и решение так называемого инородческого вопроса, что было не случайно, поскольку деятельность областников была связана с территориями межэтнических контактов и межкультурного взаимодействия с финно-угорскими, палеоазиатскими и тюрко-монгольскими народами. Русская история, в частности, колонизация Сибири, а также личный жизненный опыт областников давали многочисленные примеры мирного сосуществования и плодотворного взаимодействия русского оседлого населения и народов, ведущих кочевой образ жизни. Областники не идеализировали сам процесс соприкосновения русской земледельческой культуры с культурами коренного населения Сибири, указывали на некоторые негативные последствия такого взаимодействия, хотя в целом оценивали этот процесс положительно, поскольку полагали, что оседлая культура находится на более высоком уровне развития, чем номадическая культура.

Решение инородческого вопроса предполагало развитие коренных народов Сибири через приобщение к оседлой культуре, знакомство с европейской наукой, а через это и с результатами общечеловеческой цивилизации, формирование интеллигенции сибирских народов. Всё это должно было способствовать росту национального сознания сибирских этносов, пробуждению их к гражданской и культурной жизни, что в перспективе должно было принять вид, с одной стороны, различных автономий сибирских инородцев, а с другой, включить коренное население Сибири в процесс формирования сибирского субэтноса великорусского народа. Для русского населения Сибири реализация областнической программы в отношении коренных народов должна была означать гуманизацию жизни в целом.

Решение инородческого вопроса требовало изучения жизни, языка, хозяйственной деятельности, истории коренного населения Сибири. Не случайно один из лидеров сибирских областников – Г. Н. Потанин – был в то же время крупнейшим отечественным исследователем Центральной Азии. Экспедиции Потанина дали богатейший материал по этнографии, фольклору, эпосу центрально-азиатских народов, раскрыли богатство их духовной культуры, показали своеобразие их хозяйственной деятельности. Потанин проследил влияние тюрко-монгольского фольклора и мифологии на европейский эпос и литературу. Он отмечал многовековое, продолжительное влияние Востока на Запад, в то время как обратное воздействие Запада на Восток – явление лишь последних веков. Исследователь прослеживал это влияние прежде всего на фольклорном материале.

«В противоположность слабого воздействия запада на восток, – писал Потанин, – воздействие не арийских племён Азии на Европу посредством переселений продолжается почти во всё историческое время, по крайней мере, в восточной Европе; к этому следует присоединить влияние финских племён, занимавших европейскую территорию до арийцев, слившихся с ними и продолжающих сливаться. Чтобы отвергать возможность усвоения сказаний от этих не арийцев европейцами, необходимо допустить что-нибудь вроде невосприимчивости арийцев к чуждым влияниям вследствие, например, своей высшей расы или высшей культуры. Вопрос о распространении сказаний приводит к вопросу о расселении племён из Азии»[1].

Помимо Потанина, большой вклад в изучение сибирских народов, в том числе и кочевых, внесли А. П. Щапов, Н. М. Ядринцев, А. В. Адрианов, В. И. Анучин.

Потанин дважды, в 1876–1877 и 1879–1880 гг., совершил экспедиции в Монголию, результаты которых были опубликованы в четырёхтомных «Очерках Северо-Западной Монголии» (1881–1883), четвёртый том которых представляет собой уникальное собрание тюрко-монгольского фольклора. По словам биографов ученого: «Потанин брал на себя выполнение почти непосильной задачи: узнать всё о новой для себя стране, от её геологического строения до мифологии аборигенов… Не погрешив против истины, можно сказать, что в те времена ни одна русская экспедиция не возвращалась из Центральной Азии с таким всеобъемлющим научным багажом, освещающим как саму страну, так и жизнь её населения, историю и ботанику, геологию и мифологию»[2]. Помимо «Очерков Северо-Западной Монголии», Потанин на основе собранных материалов опубликовал целый ряд статей: «Громовник по поверьям и сказаниям племён Южной Сибири и Северной Монголии» (1882), «Монгольские легенды о монастыре Эрдени-Цзу» (1891) и др. В своих работах учёный отстаивал так называемую «восточную гипотезу» о миграции фольклорных и мифологических сюжетов с востока на запад.

Н. М. Ядринцев, помимо изучения кочевников Алтая, совершил лишь одну экспедицию в Монголию, на Орхон в 1889 г., итогом которой стало, по словам современников, «всесветное открытие». В результате непродолжительной экспедиции Ядринцеву и его четырём спутникам удалось обнаружить и провести археологические раскопки столицы монгольского государства Каракорума и древней столицы уйгуров Хара Балагасуна, а также найти стелу с руническими надписями, содержащую одновременно китайский и монгольский тексты, что позволило расшифровать древнее, так называемое орхоно-енисейское руническое письмо. Для подтверждения результатов открытий Ядринцева было проведено две экспедиции: в 1890 г. А. Гейкеля от финно-угорского общества в Гельсингфорсе и в 1891 г. В. В. Радлова от Петербургской Академии наук. В составе последней экспедиции принимал участие и сам Ядринцев. 3 марта 1891 г. в Антропологическом обществе в Петербурге он выступил с докладом «Значение кочевого быта в истории человеческой культуры», в котором осудил предрассудок о враждебности кочевого образа жизни культуре и цивилизации. Причина такого взгляда, согласно Ядринцеву, состоит, во-первых, в знакомстве оседлых народов с кочевниками чаще всего во время нашествий и завоеваний. Но кровожадностью во время войн, замечает Ядринцев, отличаются не только кочевники. Во-вторых, оседлое население не беспристрастно судит о кочевом хозяйстве и образе жизни, поскольку претендует на угодья кочевника. Перед исследователями стоит задача беспристрастного изучения «кочевого быта как одной из стадий человеческого развития»[3]. Обширный материал о кочевниках Южной Сибири содержится в книге Ядринцева «Сибирские инородцы, их быт и современное положение» (1891), а также в незавершённом труде о культуре угро-алтайских народов, над которым он работал в конце жизни.

Знакомство с коренным населением Северной Азии позволило Ядринцеву сформулировать учение об этапах цивилизационного развития, в котором он особое место уделял культурам «переходного типа». Важное значение для поступательного культурного развития человечества имела и номадическая цивилизация или, как писал Ядринцев, «кочевой быт». В общих чертах смена форм культурной деятельности виделась ему следующим образом:

«Не от нас зависит выяснить разом историческую картину культурного развития народов. Доисторическое время скрыло от нас многое. Нам приходится медленно изучать все совершающиеся фазисы исторического развития и делать свои выводы на основании сравнения жизни разных племён и народов в различных степенях развития. Но расстояния, отделяющие эти народы, часто бывают слишком велики, чтобы уследить постепенность переходов. Мы видим только отдельные, разрозненные проявления разновременных культур, разорванные звенья истории, из которых нашему воображению предстоит создать нечто цельное. Мы имеем понятие о бродячем, кочевом, пастушеском и земледельческом быте народов, но не знаем весьма многих промежуточных степеней и переходов… Самым счастливым и удобным материалом для подобного изучения могло бы быть изучение полудиких племён, сохраняющих все переходные стадии развития и поставленных в разнообразные условия жизни, которые напоминают нам доисторическое существование. С такими народами мы имеем дело на севере Азии и в Сибири»[4].

В своих обобщениях Ядринцев прежде всего опирался на результаты своих экспедиций на Алтай. Южные алтайцы (алтай-кижи и теленгиты) служили для него примером кочевого образа жизни, а северные алтайцы (кумандинцы, чалканцы, шорцы и тубалары) воспринимались в качестве носителей переходной культуры от кочевого к оседлому быту. Их он называл «лесниками».

Предлагаемая Ядринцевым периодизация культурного развития не была оригинальной. Деление культуры на охотничью, скотоводческую и земледельческую получило распространение ещё в XVIII в. в рамках так называемой теории естественного права. Современный же период мыслители XVIII столетия, например, С. Е. Десницкий, называли коммерческим. Ядринцев останавливается лишь на первых трёх этапах, поскольку соотносит их с хозяйственным укладом народов Сибири и Северной Азии.

«Доселе принято, сообразно существующим формам занятий, – писал он в докладе “Значение кочевого быта в истории человеческой культуры”, – подразделять историю человека на следующие периоды: звероловный, скотоводческий и земледельческий, которому свойственна оседлость. Между этими периодами кладётся резкая грань, и все они, по своим занятиям, кажутся различными. Между тем это схематическое деление весьма поверхностно, приблизительно и хотя обрисовывает быт народов в разных группах и стадиях, но не уясняет нам те поступательные шаги, те переходы, которые совершало человечество от одной культуры к другой. Первые две стадии принято считать варварскими и дикарскими, и только последнюю достойною быть названной культурной. Первые две стадии, звероловная и скотоводческая, выдаются нам как бы не представляющими никакого развития, держащими человека в подчинении у природы, обрекающими его на случайное существование и не только ничего не создающими в области человеческой культуры, а как бы только уничтожающими и опустошающими природу. Но это несправедливо. Мы не вправе отделять два предшествовавших периода от третьего, последующего. При внимательном обзоре человеческой культуры мы увидим, что все эти периоды тесно связаны и развиваются органически один из другого. Накопленные знания из первого периода переходят во второй, и только благодаря им человек делает новые шаги. Поэтому мы никоим образом не можем себя считать не обязанными предыдущему опыту. Мы должны быть глубоко справедливы и, изучая прошлое, тщательно оценить то, что нам дали предшественники и прародители народов. Только благодаря им мы, может быть, обязаны своей высотой, блеском нашей культуры, ибо чёрная работа была совершена ранее»[5].

Для Ядринцева важно то, что стадиальность не означает отрицание предыдущих форм быта.

«При переходе от одной стадии к другой, от одних промыслов к другим, – констатирует он, – человек не расстаётся вполне и с первым. Промыслы только усложняются новыми отраслями. К занятию охотничьему присоединяется скотоводческий, к скотоводческому земледельческий. На высшей степени развития мы видим все занятия: и охотничий, оставшийся от звероловной эпохи, и рыболовный, и скотоводческий; к ним присоединились земледельческий и промышленный… Культурный прогресс состоит не столько в перемене промысла, сколько в совершенствовании отдельных способов и занятий… Без сомнения, каждая из эпох развития и господствующее занятие внесло своё знание в последующие периоды. У каждого занятия создавались, кроме того, своя специальность, знание, свой культ, привычки. Каждое занятие влияло на физическое развитие человека, на его способности, как и на его миросозерцание»[6].

Отсюда понятно, что и кочевой быт сыграл свою значительную роль в культурном развитии человечества. По словам Ядринцева, «услуги, оказанные кочевым хозяйством в истории человечества, несомненны; без этой стадии не могло быть поступательного движения вперёд»[7].

Формирование кочевого хозяйства и культуры было в первую очередь вызвано влиянием природной среды, необходимостью приспособиться к географо-климатическим условиям. С точки зрения областников, именно географический детерминизм позволял объективно взглянуть на происхождение и формы кочевого быта. «Я полагаю, – писал Ядринцев в докладе “Значение кочевого быта в истории человеческой культуры”, – что строго антропологическое изучение требует рассмотрения человека в данных физических условиях, среди которых слагается его быт, и при тех обстоятельствах приноровления и приурочения природы к своим выгодам и пользам, какие доступны ему при известном накоплении знаний и опытности»[8]. «Ныне человек, – продолжал он далее, – и всякая раса, племя не могут рассматриваться без отношения к природе и местности, где они живут»[9]. Более того, Ядринцев считал, что существующие цивилизационные концепции не только не объясняют, но даже не замечают своеобразие номадической культуры. Причина этого состоит в том, что упускается из вида географо-климатическая специфика тех территорий, на которых возникла и получила распространение кочевая культура. «Страны на периферии континентов, – писал он, – у их окраин, изрезанные заливами, с обильными стоками, в благоприятных исторических условиях развили богатую культуру и цивилизацию; начало этой теории было применено к Европе. Что касается Азии и Старого Света, то для объяснения её культурного развития в последнее время явилась теория четырёх великих бассейнов. Эта теория флювиальная. Но иную историю представляла жизнь и развитие замкнутых континентов с высокими хребтами, разъединяющими страны, со степями, плоскогорьями, слабо орошаемыми стоками. На внутренних континентах законы расселения народов следовали особым путям»[10]. Осмысление кочевого быта в качестве самобытной цивилизации требует пересмотра основ географо-антропологической науки.

Природно-климатические условия юго-востока Великороссии и Сибири А. П. Щапов в работе «Историко-географическое распределение русского народонаселения» называл «обширным солончаково-растительным оазисом степей». «Взгляните на всех этих разноплеменных номадов пустыней, степей, – призывал он, – вглядитесь в это типическо-своеобразное строение и очертание их азиатских обличий, вникните в этот отличительных склад их степных уставов, миросозерцаний, верований и нравов, послушайте все эти разнообразные языки и наречия. Какой это, вблизи Западной Европы, своеобразный антропологический мир, и как выразительно и рельефно напечатлелся на нём зоолого-географический тип степей!..»[11] Исконный же ареал кочевой культуры располагается «в степях центральной нагорной Азии, в этой родине номадии, в естественном отечестве наибольшей части видов домашних животных и разных рас народных»[12].

Номадическая цивилизация формировалась постепенно, вбирая достижения более ранних этапов культурного развития. «Кочевой быт имел предшествующую эпоху развития, имел собственный долгий процесс, – отмечал Ядринцев, – чтобы отлиться в известные формы, а затем связывается с последующими изменениями. В нём, как и вообще в истории человеческого существования, мы видим эволюцию, движение, жизнь, а не смерть»[13]. Под влиянием географических и климатических различий, своеобразия флоры выработались разнообразные типы самого кочевого хозяйства. Кочевая жизнь на равнинах, в горах или лесах имеет свои заметные отличия. «Наблюдая различные формы и виды пастушеской жизни, мы видим, что они обусловлены строго физическою обстановкою природы. Изменяется окружающая природа – изменяется и образ жизни»[14]. Например, в северных районах кочевники дольше остаются на зимних стоянках, чем жители южных степей. Номадический образ жизни всецело подчинён хозяйственной целесообразности. В нём есть свой строго определённый порядок и последовательность действий, обеспечивающих большую экономическую эффективность.

«Кочевание и блуждание, – полагал Ядринцев, – не совершается произвольно; напротив, оно строго соответствует распределению трав и корма скота. Способы кочёвки строго распределены, как летовки и зимовки. Поэтому на блуждание кочевника мы не можем смотреть как на прихоть, как на привычку бродяжничать. Это связано с естественными способами пропитания его скота и его самого. Там, где благоприятствуют условия для постоянного нахождения трав, он замедляет движение и, наконец, располагает скотоводческое хозяйство иногда в одном пункте. Зимовка в последнем фазисе есть постоянное определённое место, собственность кочевника. Мы видим здесь, так сказать, все переходные фазисы от кочевания к оседлости»[15].

Изменение способов кочевания хорошо видно на примерах переходов от использования кибиток к юртам, от юрт к зимовкам и летовкам. Современные кочевники, замечает Ядринцев на примере племён Южного Алтая, всё более тяготеют к оседлому образу жизни. «Нынешних скотоводов, – писал он, – придётся признать скорее полукочевыми или полуоседлыми»[16].

С переходом к кочевой культуре связаны крупные цивилизационные достижения человечества. «Ум человека так вошёл в жизнь зверя, – писал Ядринцев о звероловном периоде, – что не только очеловечил, но обоготворил его. Но настоящая культурная победа человека совершилась тогда, когда он сделал животное домашним и приручил его. Историки культуры говорят, что изобретение огня было эпохой для людей. Приручение животного ещё большею эпохою»[17]. К заслугам кочевников следует отнести приручение верблюда, коня, яка, быка, овцы. Кочевое хозяйство дало толчок развитию как материальных, так и духовных сил человека. «В кочевом быту, – уточнял Ядринцев, – появилась экономия человеческой силы, замена её животным – он применят её везде»[18]. Животная сила стала использоваться для перевозки грузов, валяния войлока, молотьбы и т. д. Кочевая культура впервые создала возможность для массового переселения и расселения людей, что интенсифицировало общение между народами, культурные и этнические контакты. «Начало торговли и обмена было уже началом цивилизации. Следовательно, и здесь кочевники подготовили её почву», – констатировал Ядринцев[19].

Кочевое хозяйство способствовало и умственному развитию человека. По словам Ядринцева: «Скотоводческая идиллия, так сказать, умиротворила человеческие сердца и в этой стадии, более чем в звероловной, мы видим духовный и нравственный прогресс»[20]. Щапов пояснял, в чём состоял культурный прогресс номадизма.

«Ум диких пастушеских племён, – писал он, – опознаётся в общей сфере зоолого-географической среды, опознаётся в общем пространстве лесной и горной природы и в общей области животного царства. Вследствие этого, намад-пастух, во-первых, распознаёт и различает индивидуальные формы и типы географические, выходит из лесов и выбирает те или другие, более удобные степи, долины речные или горные равнины, а таким образом, хотя немного, концентрируется в известной местности, делается господином известного, определённого пространства или географической области; во-вторых, выделяется из общей зоологической среды, выбирает известный, наиболее нужный ему круг животных и млекопитающих, приручает, покоряет их своим нуждам, и таким образом становится хозяином известной зоологической группы, или животной породы… Поэтому, пастушеские поселения, выражающие первые признаки умственного стремления к локализации в пространстве природы и к выходу из общей зоологической среды, представляют естественный переход к прочно-оседлой земледельческой колонизации»[21].

Кочевая культура, таким образом, подготовила наступление следующего цивилизационного этапа – оседлости.

Кочевые народы не чуждались оседлых форм хозяйствования. Ирригационное земледелие, выделка железа и обработка драгоценных камней дополняли скотоводческий быт. Более того, караванная торговля как форма кочевого хозяйства предполагала наличие торговых центров, т. е. городов. Номадическую цивилизацию, таким образом, нельзя отождествлять только со скотоводческой экономикой. Она представляет собой сложную систему взаимодополняющих друг друга форм культурной и хозяйственной деятельности.

«Туранский мир, – писал Ядринцев, – развил богатую оседлую культуру в Фергане, Бухаре, Туркестане, точно так же, как уйгурская культура выступила и зародилась из кочевой культуры предшествовавших народов. Всё это заставляет ныне изменить несколько точку зрения на жизнь народов древнего Востока, и история открывает нам всё более связь, которая соединяла восточную культуру с западной… Распространение культов, религий, а затем азбуки, письменности, как и первых знаний, имели свою историю в Центральной Азии, которые нельзя игнорировать в истории человечества.

Кочевая культура не могла не выразиться и в прогрессе миросозерцания народов Центральной Азии. Кочевник стал обладать уже известным досугом, который дал ему возможность философствовать, творить, создал богатую фантазию, поощрил мечтательность и создал поэзию; кочевые племена очень певучи, как, например, киргизы (об этой певучести у них есть легенда); мифы и сказки их богаты образами, как и моралью»[22].

Не только эпическое и мифопоэтическое творчество можно отнести к достижениям номадической культуры, но и астрология у древних туранцев также развивалась под влиянием кочевого быта. Шаманская мифология кочевых народов по своей яркости и разработанности не уступала мифологии греческой, а одухотворение природы тюрко-монгольскими племенами подготовило принятие этими народами буддизма.

Ядринцев соединяет характеристики хозяйственной деятельности и миросозерцания кочевника в целостный антропологический тип номада.

«Жизнь в азиатских степях и на плоскогорьях Центральной Азии не могла не повлиять на организацию, привычки, склад характера и самую внешность кочевника. Здесь поэтому можно легче изучить все его особенности. Нечего говорить, что кочевой быт создал целую структуру кочевого человека. Кочевник степи не то что горный житель, скрывающийся в скалах и укрывающийся подобно диким орлам. …Равнины и степи наложили свой отпечаток на человека, его характер и все его занятия. Безбрежная степь дала спокойный, почти унылый характер степняку, она, так сказать, убаюкивала его; занятия скотоводством также содействовали беспечности и ленивому характеру кочевника. Ленивый один, он являлся энергичен и чуток рядом с животным и не может быть цельно понятым, как только рядом со своим конём и овцой. Когда наступает время перекочёвок, степняк оживает и его энергия напрягается, тогда он идёт дни и ночи и является неутомимым. Кочевая жизнь сделала его неутомимым наездником; он не любит сходить с коня и лазить, ходить пешком, бегать. Ноги его колесом, как у кавалериста; ступня маленькая. Бега и скачки для него – удовольствие и поэзия. Это своего рода олимпийские игры степи. Кочевник большею частью поджар, и толстых мы редко видели. Если зверолов есть геркулес, то кочевник-наездник – это кентавр, нигде не отделяемый от лошади. Молочная пища – его любимое блюдо. Легко опьяняющий кумыс и располагающий ко сну, делает его ещё более ленивым. Всё, чем он занимается, это – сторожить стада и пасти их, выучивать лошадей и приручать их. В этом он знаток»[23].

Итак, кочевник – не варвар-разрушитель или завоеватель цветущих цивилизаций, а антропологический тип, носитель кочевой культуры и начал номадической цивилизации.

Кочевая культура позволяла человеку гармонично существовать в тех природных условиях, в которых она возникла. Номадическое хозяйство создавало известное равновесие между человеком и окружающей природой. Ядринцев неслучайно называет такое щадящее природопользование «идиллией», сопоставляя её с ветхозаветными временами.

«Пастушеский быт в его идиллии, – проводил он аналогию, – уподобляет человека Адаму, окружённому мирными животными, созданными на его пользу. Это был период первого блаженного покоя и отдыха в долинах и степях. Представление о земном рае могло создаться только в эту мирно-скотоводческую эпоху. В степях у скотоводов создался патриархальный быт и патриархальные нравы. Затем человек, покорив животное, сжившись с ним, нераздельно олицетворяется в мифическом кентавре, переносящимся повсюду. Этот кентавр-варвар в виде гунна наводит ужас на Европу, кочевой мир создал даже царство амазонок. Впоследствии всадник в виде подобного же кентавра навёл панику на индейца и помог Кортесу приобрести для Европы Америку»[24].

Изучение кочевого быта даёт ключ к объяснению эпохи переселения народов. Влияние передвижений кочевников на историю Европы трудно переоценить. Именно номадические племена, осаждавшие Европу, дали импульс формированию современных европейских народов.

«Когда кочевые пастушеские народы Азии, – писал Щапов, – распространители прирученных, одомашненных животных – произвели в Европе так называемое переселение народов, тогда естественно в вековом процессе смешения племён, в борьбе за существование между собою и с животным миром, началось физиологическое развитие и воспитание европейских национальностей. В этом периоде физического роста и склада европейских народов, как жестока была этнолого-политическая борьба национальностей за существование, так же без сомнения жестока была и борьба за существование с животным миром из-за средств жизни»[25].

Развивая мысль Щапова, Ядринцев объяснял причины переселения народов экономическими процессами в кочевой среде.

«Но должно догадываться, – уточнял он, – первоначально движению даны были импульсы жизненные и двигали массами чисто экономические причины, потребности скотоводческие. Сначала кочевники отнимали друг от друга пастбища. По мере войн и борьбы постепенно развивались здесь страсти завоевательные, на почве которых вырастали чудовищные политические самолюбия ханов-завоевателей. Выйдя из состояния покоя и вступя на путь войн и борьбы, кочевник на своем пути стирал всё оседлое и вводил свой идеал кочевой жизни. Но нельзя отрицать, что сама по себе кочевая культура в своей среде создавалась целесообразно, выливалась в формы, которые колебать было трудно»[26].

Кочевники пришли в Европу не бескультурными варварами, они внесли в жизнь европейских народов новые цивилизационные начала, обогатили сознание европейцев новыми мировоззренческими принципами.

«Когда кочевые племена Азии имели больше распространения и могущества, – писал Ядринцев, – естественно, их культура была богаче… Кочевники в виде племён, нахлынувших на Европу, перенесли свои привычки, моду и свои произведения. Поэтому столкновение варваров и кочевников Азии с европейским миром отразилось заимствованиями и не осталось бесследно. Исторические показания проливают совершенно новый свет на сближение народов, которые, по-видимому, старались уничтожать друг друга»[27].

Европейцы прельстились восточной модой и роскошью, заимствовали одежду, оружие, украшения и орнаменты, привнесённые кочевниками. «Таким образом, – подытоживал Ядринцев, – переселение и передвижение народов с востока должно рассматриваться не только в смысле нашествия варваров, но и как начало культурного сближения и обмена Востока с Западом»[28]. Переселение народов было эпохой колоссального по своей интенсивности и масштабу культурного взаимовлияния. «Нельзя сказать, – продолжал Ядринцев, – чтобы кочевой мир и азиатские государства остались чужды общечеловеческой культуре. Из Азии переносилось в зародыше то, что получало пышный цвет в Греции, Риме и приобретало изящные формы»[29]. «С передвижением народов и племён в Азии и из Азии в Европу неизбежно должна была последовать и преемственность культуры, преданий, обычаев и верований»[30]. Завоеватели не только разрушали, но и воспринимали культуру. Более того, продвижение кочевых племён сопровождалось не только уничтожением покорённых народов, но и смешением племён. Ассимиляционные процессы сопровождали культурное взаимодействие и меняли сам облик номадических народов.

Центр, из которого расселялись многочисленные кочевые племена, Ядринцев соотносил с территорией современной Монголии. «Собственно Монголия, – писал он, – является каким-то кратером и лабораторией, откуда выходило то одно, то другое кочевое племя. Обмен культур между завоевателями и завоеванными был неизбежен»[31]. Потанин отстаивал точку зрения об историко-культурном единстве монголов и коренного населения Сибири. Он предположил, что монголы расселялись именно из Сибири. «Монголы пришли с севера. В пользу такого предположения, – рассуждал Потанин, – говорят их сыроядство, неупотребление соли, неряшливость. Может быть, и обычай выбрасывания тел мёртвых не обусловлен введением буддизма, а есть обычай, общий у монголов с дикарями Сибири, у которых он также существует. Замечательно также сходство монголов с сибирскими дикарями и в их мирном характере, который также скорее может быть отнесён к расе, чем к влиянию религии»[32]. Ядринцев в то же время предполагал вероятное «историческое родство исторических тюрков и монголов». Монголоидные черты сохранили «северные гиперборейцы», заселяющие Сибирь: юкагиры, гиляки, айны, камчадалы, чукчи, коряки, номосы, эскимосы, алеуты и теленгиты, которых Ядринцев предлагал объединить в отдельную расу. «Народности эти не систематизированы, – писал он, – они не подходят ни к одной расе и причисляются в одну сборную группу»[33]. Более «чистый», изначальный монгольский тип сохранили эскимосы, камчадалы, арктические племена «и, может быть, самоеды», – уточнял он[34]. Сами современные монголы в результате смешения с другими племенами во многом утратили изначальный тип. В то же время Ядринцева занимал вопрос о существовании в древности в Северной Азии «белой расы», наследниками которой были сохранявшие европеоидные черты усуни и хакасы. «Родословная и история этих белокурых племён на юге Сибири весьма важна. Но могут ли быть эти племена причислены к туранцам – трудно сказать… Существование этой загадочной белокурой расы в древности на юге Сибири, несомненно, содействовало перерождению типа», – рассуждал Ядринцев[35]. По его замечанию, «следы белокурых и голубоглазых заметны ныне среди алтайских племён»[36]. Здесь Ядринцев имел в виду население Северного Алтая: кумандинцев, чалканцев и шорцев.

В результате взаимодействия русских колонизаторов с коренными народами Сибири обнаружилась «заметная наклонность русского сибирского населения подражать азиатцам». Русские переселенцы перенимали не только хозяйственные навыки, но и бытовые привычки, образ жизни и даже мировоззренческие установки сибирских аборигенов, что сказалось и на их характере.

«Вообще по примеру киргизов и калмыков и сообразно с местными условиями климата и степей, – делился своими наблюдениями Щапов, – западно-сибирское и особенно приалтайское русское население больше сделалось скотоводческим, чем земледельческим, обзавелось, посредством вымена у киргизов и калмыков, большими табунами лошадей и стадами рогатого скота, даже большею частью вело полукочевой образ жизни, постоянно перемещаясь из одного места поселения на другое. В самом земледелии русские усвоили некоторые приёмы коренных туземных азиатцев. А татары и киргизы, с другой стороны, всё более и более освояясь с русской народностью, нередко принимали русский образ жизни и домообзаводства»[37].

На это же указывал и Ядринцев:

«Культурные черты всякого народа выражаются в его бытовом складе, занятиях, привычках, обычаях, миросозерцании, веровании и языке. Русские принесли с собой, конечно, то и другое. Культурные черты русской национальности были, без сомнения, выше инородческих, – вот почему она должна была бы, мало того, что отстоять свою культуру, но и привить её к среде низшей. Влияние русской народности на инородцев действительно не могло пройти бесследно, но точно также произошло обратное действие, т. е. русские сами восприняли много от инородцев. Заимствование инородческой культуры, обычаев и языка русскими на Востоке составляет несомненный факт. <…> здесь русские теряли очень часто вместе с типом и свои характеристические признаки, нравы, обычаи, веру и даже язык – словом, утрачивали свою национальность. С кем бы они не сталкивались – остяки, тунгузы, якуты, буряты и киргизы имели на них сильное влияние, и русские им уступали. Особенно заметное обынародчение русской расы мы замечаем, конечно, на окраинах. С самого момента завоевания обнаружилась уже склонность русских к подражанию многим инородческим обычаям. Затем, при совместной жизни с инородцами, заимствованные привычки получили ещё большее развитие»[38].

Взаимное влияние народов усиливалось путём неизбежного смешения. И если заимствование приёмов хозяйственной деятельности, оптимально приспособленной к природно-климатическим условиям, безусловно, шло на пользу русскому населению, то усвоение многих мировоззренческих принципов, азиатское отношение к миру областники оценивали отрицательно.

«От сближения и смешения русского народа с сибирскими племенами, – писал Щапов, – в умственной и нравственной организации развились или усилились многие дурные, восточные свойства. Так, не мало в нём татарского и монгольского. Восточная лень, флегматизм, любовь к покою, умственный квиетизм, страсть к роскоши и щёгольству – это уже не только русское национальное наследие, а значительный прибавок монголо-татарской крови»[39].

Правда, восточные черты в русском характере Щапов отмечал не только у сибиряков. Он в широком смысле говорил об «умственной и нравственной татаризации Москвы» и замечал, что «под влиянием восточной крови, и характер восточный воспитывался в большей части массы русского народа»[40]. Те же негативные черты можно проследить и среди русского населения европейской части России. Причина этого – сосуществование и давние контакты русских с азиатскими народами. По словам Щапова, «в русской крови, в физическом, умственном и нравственном складе русского народа проглядывает не малая доля восточных элементов – татарских, финских, монгольских, и в массах, особенно северо-восточных и юго-восточных, эта доля умственного и бытового ориентализма даже всецело преобладает над зачатками европейской жизни. Последней в массах даже вовсе незаметно. Восточная лень, вялость, сонливость, неподвижность, восточный умственный покой и застой, преобладание восточного суеверного страха перед явлениями природы – вот те признаки, по которым мы узнаём исторический склад русского народонаселения»[41].

Всё это, полагал Щапов, вызывает необходимость разработки «физиологической истории русского народа» и отчасти даже объясняет успехи русской колонизации. Русские переселенцы во многом принадлежали к тому же психологическому типу, что и аборигенное население, с которым они вступили в контакт. Не только восточные черты в русском характере, но и сама природа восточно-европейской равнины сделали русского человека полукочевником. Как писал Щапов, «огромное равнинное пространство и обилие земель простором своим невольно вызывало массы к свободному, привольному разгулу по земле, к постоянным переходам с места на место, приучало к полукочевому земледелию, к полукочевой, полуномадной колонизации»[42]. Освоение Сибири само представляло собой полукочевую или, по словам Щапова, «сбродную» колонизацию. Русская история знает широкое распространение социального элемента вольных и гулящих людей. Бродяжничество сказывалось во многих явлениях русской жизни. Именно этот бродяжничающий элемент, представленный казаками и раскольниками, составил основу сибирских колонизаторов.

«В народонаселении развилась страсть к разгулу, – писал Щапов, – к расходчивости, расплывчатости по широкому пространству русской земли и, наконец, склонность к брожению врозь, к бродяжничеству и бегству. Отсюда возник характеристический и многочисленный класс населения – так называемые вольные гулящие люди. Они потом составили главный элемент заселения Сибири. Раздольный простор русской земли, украин и степей, вызвавший прежде дикий, буйный разгул новгородских повольников и ушкуйников, стал потом вековым и широким простором для буйного разгула и скопища станиц казачьих, шаек разбойничьих и раскольничьих согласий. Только благодаря широкому пространству и раздолью русской земли, в ней могла по украинам приютиться и сосредоточиться сбродная колонизация казачья и раскольничья»[43].

Надо заметить, что русская колонизация Сибири тоже представляет собой исторический факт переселения народов, правда, уже с запада на восток. В своём описании всемирного переселения народов Щапов следовал К. Риттеру, согласно которому историческое движение народов шло из «центральной нагорной Азии» на территорию современных России и Сибири. Щапов называет этот процесс «великим историческим нисхождением или склонением». «По этому пути, – писал он, – пришли в нынешнюю Россию и Сибирь четыре главные расы: славянская, финская, тюркская и монгольская»[44]. Происхождение славян Щапов также объяснял в согласии с риттеровским учением:

«История, чуть только начинает припоминать отдалённое прошедшее, уже за 150 лет до Р. Х. находит славянское племя, вместе с великой индо-германской расой, в мировой проходной стране центральной нагорной Азии, на северном склоне хребта Нань-Шань и на берегах Булангира (Boulanghir, Polonkir), вблизи места великого восточного потока… Здесь, а вскоре потом на Илийской долине, славянский элемент сначала был смешан с посредствующим членом индо-германского племени – юэ-чжинами (Vuetschi впоследствии, в древней Согдиане Indo-Scytae, Getae древних) и с усунями (Ousiun, Suiones)… Там окрепли для последующей борьбы с ними… После общей, союзной индо-германо-славянской борьбы с хун-ну или хуннами восточного тюркского племени, после первого большого раскола Юэджи, часть которых переселилась в древнюю Согдиану и Бактрию (Indoscytye, Getae древних), с усунями, переселившимися на северо-запад, на берега Или и оз. Балхаша, славянское племя, организовавшись и достаточно окрепши в союзе с прочими индо-германскими народами, всё больше и больше умножаясь в числе родов и родовых разветвлений и потому расселяясь особо от других отраслей усуней, мало-по-малу естественно обособлялось от прочих индо-германских племён в особое самородное племя»[45].

После эпохи всемирного переселения народов, вследствие межплеменной борьбы началось «обратное, северо-восточное движение славянского племени»[46]. На этом пути русские славяне колонизировали и отчасти ассимилировали чудские племена, обров, печенегов, половцев и монголо-татарские народы. Русскую колонизацию, таким образом, можно понимать как отголосок эпохи переселения народов, даже как своеобразное откатное движение славян на свою историческую родину.

Все эти переселенческие и колонизационные волны постоянно сопровождались перемешиванием народов и смешением различных племён. Щапов подытоживает этот процесс в формулировке, с которой, вероятно, согласились бы и более поздние евразийцы: «И вот, этнографическая и колонизационная история наша представляет именно эту беспрерывную метисацию, беспрерывное смешение племён – славянского, финского, тюрко-татарского и монгольского, с преобладанием славянского и монголо-татарского элементов и с господствующим перевесом славяно-русского влияния, подкреплённого греко-восточными и немецкими началами»[47]. Отсюда понятно, что изучение истории кочевых народов, их культуры и быта означало для областников объяснение как этнического своеобразия русского населения, так и его колонизационной истории.

 

Примечания

Впервые опубликовано: Малинов А. В. Кочевая цивилизация в социально-исторической концепции сибирских областников // Журнал социологии и социальной антропологии. 2012. Т. 15. № 6 (65). С. 326–334.

[1] Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Выпуск IV. Материалы этнографические. СПб., 1883. С. 652.

[2] Сагалаев А. М., Крюков В. Н. Г. Н. Потанин: Опыт осмысления личности. Новосибирск, 1991. С. 63–64.

[3] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры // Ядринцев Н. М. Сочинения. Т. 2. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. Тюмень, 2000. С. 254.

[4] Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. С. 114–115.

[5] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры. С. 258.

[6] Там же. С. 259.

[7] Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы. С. 164.

[8] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры. С. 255.

[9] Там же. С. 263.

[10] Там же. С. 266.

[11] Щапов А. П. Историко-географическое распределение русского народонаселения. Естественные условия земледельческих поселений в России // Щапов А. П. Сочинения. Т. 2. СПб., 1906. С. 273.

[12] Там же. С. 272.

[13] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры. С. 257–258.

[14] Там же. С. 255.

[15] Там же. С. 256.

[16] Там же. С. 257.

[17] Там же. С. 260.

[18] Там же. С. 265.

[19] Там же. С. 266.

[20] Там же. С. 272.

[21] Щапов А. П. Историко-географическое распределение русского народонаселения. С. 188.

[22] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры. С. 271.

[23] Там же. С. 264–265.

[24] Там же. С. 262.

[25] Щапов А. П. Реализм в применении к народной экономии // Щапов А. П. Сочинения. Дополнительный том. Иркутск, 1937. С. 59.

[26] Ядринцев Н. М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры. С. 262.

[27] Там же. С. 268.

[28] Там же. С. 269–270.

[29] Там же. С. 270.

[30] Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. С. 149.

[31] Там же. С. 146.

[32] Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Выпуск IV. С. 659.

[33] Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. С. 22.

[34] Там же. С. 23.

[35] Там же. С. 22.

[36] Там же. С. 147–148.

[37] Щапов А. П. Историко-географические и этнологические заметки о сибирском населении // Щапов А. П. Сочинения. Дополнительный том. С. 93.

[38] Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. С. 44.

[39] Щапов А. П. Историко-этнографическая организация русского населения. Этнологическое развитие сибирского населения // Щапов А. П. Сочинения. Т. 2. С. 470.

[40] Там же. С. 403.

[41] Там же. С. 403–404.

[42] Щапов А. П. Историко-географическое распределение русского народонаселения. С. 233.

[43] Там же.

[44] Щапов А. П. Этнографическая организация русского народонаселения // Щапов А. П. Сочинения. Т. 2. С. 370.

[45] Там же. С. 374.

[46] Там же. С. 370.

[47] Там же. С. 370.

 

В заставке использована картина Василия Верещагина «Киргизские кибитки на реке Чу», 1869–1870, Государственная Третьяковская галерея

© Алексей Малинов, 2012, 2025
© НП «Русская культура», 2025