Время Рида Грачёва

30.04.2026

Международная научная Конференция «Время Рида Грачева», посвященная памяти писателя (1935–2004)

Пушкинском Доме (ИРЛИ) Российской Академии наук

22–23 октября 2024

ОПИСАНИЕ КОНФЕРЕНЦИИ

Е.И.Колесникова — д.ф.н., ведущий научный сотрудник Отдела новейшей литературы ИРЛ РАН, куратора конференции

Конференция представила палитру разнообразных литературных тенденций 1960-1970-х годов, сочетавших официоз с неподцензурной литературой. Большинство выступавших подчеркивали связь творчества Рида Грачева и его современников с предшествующими классическими и модернистскими, русскими и западноевропейскими традициями. При этом были обозначены новаторские черты «второй» литературы, восходящие не только к русской и зарубежной классике, но и ставшие закономерным порождением своего времени и его эстетики. На примере судьбы Грачева докладчики подчеркнули влияние войны на судьбы и творчество поколения «без отцов», которое, в свою очередь, оказало мощное воздействие на последующую литературу. Особое внимание было обращено на синкретичность искусства «шестидесятников», несущего печать авангарда: их произведения сочетали слово, музыку, живопись, графику. В целом рассмотренный период предстал как сложное сочетание органически развивающегося литературного процесса и жесткого государственного контроля.

Научная встреча открылась траурными словами Ю. В. Кругловой из Санкт-Петербурга в память только что ушедшей из жизни Валерии Николаевны Кузьминой (1940–2024), официального опекуна и хранителя архива Рида Грачева. Именно благодаря ее самоотверженной заботе о больном писателе и его рукописях были опубликованы наиболее полные сборники его произведений, а ученые сейчас могут вести научные исследования, знакомясь с его творчеством в полном объеме.

Программа состояла из раздела, посвященного непосредственно творчеству и биографии писателя, и раздела, где характеризовался историколитературный контекст его времени. Предстояло дать оценку творчеству «шестидесятников» и понять, органично ли оно вытекало из предшествующих литературных традиций либо полностью им противостояло. На заявленную проблематику откликнулись российские исследователи из Петербурга, Москвы, Воронежа, Красноярска, Челябинской области; зарубежные ученые из Италии, Китая, Норвегии, США; а также литературные критики и друзья-современники писателя. Каждый из докладов открывал новую страницу в наследии Рида Грачева и демонстрировал грани литературной среды, в которой творил писатель.

22 октября, первое заседание.

Первая часть конференции открылась докладом профессора из США Кэрол Юланд (Carol Ueland) (университет Дрю), где суммировалась творческая биография Рида Грачева – писателя, считавшегося в 1960-е одним из неформальных лидеров своего поколения, высоко оцененного такими авторами, как Иосиф Бродский и Андрей Битов, но впоследствии оказавшегося незаслуженно забытым. Исследовательница обозначила причины этой несправедливости, сыгравшей большую роль в несчастливой судьбе Грачева, в несоответствии его фигуры литературному процессу, но также в жизнетворческой позиции сиротства: тема сиротства пронизывает все творчество Грачева и исключительно важна для его самоидентификации. Со ссылкой на биографические факты прозвучал важный тезис доклада о том, что в его произведениях сиротство – это опыт, который невозможно до конца пережить; так или иначе он накладывает отпечаток на биографию, в том числе на перспективы успеха, создает паттерны отверженности и аутсайдерства. В литературной жизни и в текстах Грачева эти паттерны накладываются на косность советской системы, не терпящей аутсайдеров. Анализируя эти произведения, в первую очередь повесть «Адамчик», докладчик убедительно показала, как судьба Грачева оказывается трагичным вариантом знаковой литературной биографии.

Тому, как опыт сиротства преломлялся в творческом сознании писателя, был посвящен доклад профессора А. А. Житенева (Воронежский государственный университет) «О пластике зримого мира в рассказах Р. Грачева». Исследователь рассмотрел некоторые особенности образности в рассказах Р. Грачева, связанные с переплетением в них элементов реализма и модернизма. Докладчик предложил вниманию слушателей блистательный анализ художественных стратегий писателя. Повествование, по его наблюдениям, неизменно включает в себя смысловые паузы, которые дезориентируют читателя, провоцируют непонимание происходящего, как правило, связанные с изображением стремительного действия, резкой и внезапной перемены в положении героя. В этих же принципах организации повествования докладчик усмотрел и неявное признание неизмеримости субъективного опыта общей мерой. Убежденность в том, что достоверное изображение реальности может быть создано только тогда, когда она преломлена через сознание свидетеля-рассказчика, определяет интерес Р. Грачева к ситуациям, в которых это сознание оказывается в лиминальной ситуации. В ней мир предстает в логике «сдвига»: вещи получают несвойственные им качества, чувственное восприятие предстает как неконтролируемая игра форм и цветов; связи между микро- и макромиром становятся обратимыми. Такая «сюрреалистичность» изображения оказывается одной из наиболее характерных особенностей образного мира прозаика.

Соредактор журнала «Звезда» А. Ю. Арьев (Санкт-Петербург) в докладе «Рид Грачев и Альбер Камю. Поиски антигероя», посвященном памяти В. Н. Кузьминой, начал важный разговор о традициях в творчестве Грачева и обозначил проблему преемственности в обрисовке героя. Докладчик провел линию эволюции «маленького человека» от пушкинского Евгения из «Медного всадника» к гоголевскому Акакию Акакиевичу и затем к «антигерою» «Записок из подполья» Ф. М. Достоевского. «Маленький человек» стал трактоваться как «мещанин», с отрицательной коннотацией. «Антигероя» выставляли в жалком свете – даже высокоталантливые писатели, как, например, Ю. Олеша в «Зависти» или В. Маяковский в «Клопе». Но, занимаясь «поисками героя», открыли «антигероя», оказавшегося человеком более одушевленным и мыслящим, чем «герой».
Как точно заметил докладчик, о разладе «между человеком и его жизнью» думает и пишет Рид Грачев, начиная с конца 1950-х, а в 1965-м берется за перевод (точнее, за переложение) «Мифа о Сизифе» Альбера Камю (1913–1960). Чувство абсурда человеческого бытия, утверждавшегося французским писателем, согласуется с его собственными переживаниями едва ли не полностью. Термин «абсурд», точнее, то, что Камю называет «чувством абсурда» («sentiment d’absurdité»), Грачев последовательно называет «чувством бессмысленности». «Абсурд» и для Камю, и для Грачева – не итог рассуждений и приобретенного с годами опыта, а априорная данность, подлежащая анализу. В то же время докладчик подчеркнул и принципиальное отличие: персонажи Рида Грачева, когда речь идет о его прозе, никак не пессимисты. Ибо невинны. Хотя живут в абсурдном мире, они ничем в нем кардинально не испорчены. Даже герой с безрадостной кличкой Мясник из рассказа «Ничей брат» в самой последней строчке уводится куда-то в просвет: он «вытер нос и пошел туда, где облака не закрывали солнце»! Грачев, с несомненной отсылкой к повести Камю, называет рассказ, вошедший в его единственную книжечку «Где твой дом» (1967), словом «Посторонний».

В рассказах Рида Грачева сохранен тот «нулевой градус письма», что Ролан Барт выделил в прозе на примере, в том числе, и Камю. Это очень характерное для Грачева письмо, которое не поддается метафорической изощренности и навязыванию персонажам своих эмоций. И здесь докладчик излагает важное наблюдение о том, что это не литературный «подтекст», а подтекст, заставляющий читателя погружаться вглубь текста, подозревать в нем добавочный по сравнению с тем, что говорят слова, смысл. Высказанное и у Камю, и у Грачева всегда меньше подразумеваемого. Это и есть тот второй подтекст, что присущ прозе Грачева. Изначальное отсутствие смысла, абсурд, для Грачева, как и для Камю, – данность, с которой начинается познание. Обоснование у Грачева начинается с доминирующего положения экзистенциализма в изводе Камю: к цели человек не привязан – определение итоговых задач бессмысленно. Сама изначальная данность антитетична, неопределима. Как писали экзистенциалисты французского: человека делает человеком в решающей степени то, о чем он молчит, нежели то, о чем он рассказывает. Не то же ли самое и у Рида Грачева: его персонажи, к которым вполне применимо понятие «антигерой», вызывают уважение, оставаясь «маленькими» и «беззащитными». Как, например, Мухин в рассказе «Снабсбыт». Таким образом, докладчик, проведя интертекстуальный анализ, в прозе Грачева нашел отсылки к Гоголю, Достоевскому, Камю и др. писателям, в произведения которых вложено чувство, превосходящее сознание.

Литературный критик, философ Б. А. Рогинский из Санкт-Петербурга на примере одного рассказа Рида Грачева «Снабсбыт» рассмотрел целый комплекс проблем, касающихся как творческих особенностей писателя, так и его времени. Докладчик проанализировал литературные традиции, которым следовал Рид Грачев, назвав как ближайший источник – автобиографическую повесть А. Сент-Экзюпери «Военный летчик», так и дальние, ориентированные на память жанра. Было обращено внимание на богатство фабулы, определявшейся целенаправленным движением героя с перспективой возвращения. При этом докладчик охарактеризовал путешествие как приключение духа (сюжет по Л. С. Выготскому) и приключение плоти (фабула по Выготскому). Подробно в докладе были рассмотрены пушкинские аллюзии в лирико-философском сюжете рассказа. «Анчар» был соотнесен с целлюлозно-бумажным комбинатом, аналогом «древа смерти». При этом выступавший отметил включенность грачевского рассказа в соцреалистический контекст, выявив сходные мотивы с советскими производственными романами и романами воспитания. Далее в докладе была развернута экзистенциальная характеристика героя, как бы развернуто иллюстрирующая выводы предыдущего доклада: стадии его страха, стыда, его рефлексия и прозрение. Рассматриваемый рассказ был сопоставлен с другим произведением Грачева – рассказом «Будни Логинова».

С большим одобрением был воспринят доклад старшего преподавателя из Петербурга Н. Е. Щукиной (ЛГУ им. А. С. Пушкина) «Повесть Рида Грачева “Адамчик”. Опыт мотивного анализа», ставший логическим продолжением предыдущего сообщения. Исследовательница справедливо отметила, что на сегодняшнем этапе изучения творчества Рида Грачева важной задачей видится возможность воспроизвести целостную картину мира автора. По мнению выступавшей, мотивный анализ повести «Адамчик» – одного из лучших текстов Грачева – позволит найти некоторые доминанты, определяющие особенности построения его художественного мира. Заглавие повести, соотнесенное с эссе Рида Грачева «Гибельный путь Адама», предполагает наличие ветхозаветного подтекста, присутствующего в произведении. В процессе анализа Щукина выделила в тексте мотив изгнания из рая в абсурдный мир. Этот мотив закольцовывает повесть: сцена выталкивания героя из уютного мира автобуса на улицу появляется в начале и в финале произведения. Микросюжет с яблоками (сначала разбросанными на улице, а затем и с надкушенным яблоком) становится явной отсылкой к библейскому сюжету, осмысленному в современном абсурдном мире. «Первобытная враждебность мира» (цит. из «Мифа о Сизифе» А. Камю в переводе Рида Грачева) становится центральной темой повести.

Вместе с тем, по мнению выступавшей, следует выделить слишком явно предлагаемые автором профанированное сравнение Адамчика со Спасителем, идущим на Голгофу: сцена на станции переливания крови, где выясняется, что кровь заглавного героя повести «всем подходит» (Кровь Нового Завета); и выздоровление Адамчика после сдачи крови на третий день (воскрешение). Познание истины, лежащее в плоскости выбора пути, выбора между «Старым Богом – человеконенавистником, и новым (Христом)» – человеколюбом, согласно дефиниции в эссе Грачева «Гибельный путь Адама», и составляет тематическую композицию повести «Адамчик».

Как метафора сиротства и одиночества было рассмотрено стихотворение Грачева «Собака я, собака, ничей приблудный пес…» (1962) научным сотрудником О. А. Кузнецовой (Санкт-Петербург, ИРЛИ РАН). Художественную кинантропию исследовательница рассматривает как литературный прием эпохи Нового времени, встречающийся в авторских текстах, где собака является лирическим героем стихотворения, повествование ведется от лица этого животного, или в основе сюжета лежит процесс физической трансформации: превращение собаки в человека или человека в собаку. В качестве контекста «литературного оборотничества» Грачева были привлечены лирические произведения Ш. Бодлера («Славные псы»), Федора Сологуба («Милый бог, моя жизнь – твоя ошибка…»), В. В. Маяковского («Вот так я сделался собакой…») и прозаические Г. Уэлса («Остров доктора Моро»), Дж. Джойса «Улисс» (Эпизод 12: Циклопы), М. Булгакова «Собачье сердце».

К публицистическому жанру обратилась профессор Н. С. Цветова (Санкт-Петербург, СПбГУ). Исследователь подчеркнула, что окончивший журналистское отделение филологического факультета Грачев оставался в круге актуальных проблем времени. Для анализа было выбрано эссе «Значащее отсутствие», транслирующее представления о структуре категории авторства, целостность которой, по Грачеву, с точки зрения исследователя, определяется внутренним ориентиром художника – совестью. Разрушенная целостность картины мира, по мнению выступавшей, для Грачева стала личной и творческой трагедией.

Доктор филологии из Италии Марта Капоссела (Университет Салерно / Università degli Studi di Salerno) в докладе «Рид Грачев и “Эстетика факта”» сообщила о глубоком интересе Рида Грачева к итальянскому кинематографу неореализма, в частности к фильмам Микеланджело Антониони и его «Эстетике факта». Исследовательница проанализировала эссе Грачева: «Эстетика факта у М. Антониони», написанного в 1967 году, где писатель последовательно разбирал фильм Микеланджело Антониони «Il Grido» (1957). Далее в докладе были приведены примеры, свидетельствующие о перекличках поэтики Грачева с эстетикой итальянского кино.

Ведущий научный сотрудник Е. И. Колесникова (Санкт-Петербург, ИРЛИ РАН) продолжила говорить о внимании Рида Грачева к западному искусству, которое проявлялось в нескольких аспектах. Во-первых, в поздних рукописных записях имеются многочисленные цитаты из произведений П. Верлена, Ф. Мориака, Э. Ремарка, А. Камю, Э. Хемингуэя и др., и, судя по небольшим неточностям, – написанные по памяти. Это служило писателю своеобразной иллюстрацией собственного настроения и выражением отношения к происходящему вокруг. То есть цитаты служили своеобразным культурным эготекстом. Во-вторых, Грачев работал как переводчик. Докладчик представила неизвестную ранее аннотацию и переведенный им отрывок романа Р. Марля (1908–2004) «Уикенд на южном берегу» («Week-end à
Zuydcoote»), которые сохранились в архиве журнала «Нева» (ЦГАЛИ СПб. Р-169. Оп. 2-1. Д. 332) в разделе «Неопубликованные произведения» с датировкой «1960-е годы». В-третьих, сообщалось о неизвестном ранее интересе Грачева к творчеству польского писателя Марека Хласко и его рассказу «Первый шаг в тучах». Было отмечено типологическое сходство его поэтики с прозой Грачева. В-четвертых, исследовательницей были рассмотрены интертекстуальные отсылки рассказа Грачева «Нет голоса», восходящие к картине Э. Мунка «Крик» и фильму М. Антониони «Крик». То есть, по мнению докладчика, отражение времени Грачевым оказалось более близким западному искусству, чем советскому.

Далее последовал крайне важный на начальном этапе изучения творчества Рида Грачева блок докладов, в которых уточнялись факты биографии писателя и его семьи. Так, старший преподаватель из Китая Д. С. Скрипченко (Сианьский университет иностранных языков) по документам из коллекции личных дел Петрограда-Ленинграда ЦГАИПД (ф. № Р-1728, оп. 1-107.), публикации Т. А. Вите [2003], воспоминаниям И. М. Дьяконова [1995] представил уточненную биографию бабушки Лидии Николаевны Вите и матери Рида Грачева Маули Арсеньевны Вите, обозначил их перемещения по стране. Новыми были сведения о прадеде Рида Грачева и его судьбе. Данные сведения не просто углубляют знания о родословной писателя, но помогают понять его характер, среду, в которой он рос, и те ценности, которые были заложены семейным воспитанием.

Большой интерес вызвал доклад учителя истории из г. Коркино Челябинской области А. М. Тонкогласа «“…Я научился тогда любить слово…”: о жизни Р. И. Грачева в эвакуации (1947–1950)». Это был развернутый отклик на запрос сотрудников Рукописного отдела Пушкинского Дома прокомментировать письмо учительницы А. А. Начапкиной к Р. Грачеву, сохранившееся в его архиве. Тонкоглас представил коллегам профессиональные разыскания из архивов своего региона. Р. И. Грачев, будучи воспитанником детского дома, как свидетельствуют архивные данные, в 1943 году был эвакуирован в село Багаряк Челябинской области (ОГАЧО. Ф. Р1000. Оп. 2Л. Д. 1243. Л. 2об). В 1945 году в городе Коркино был создан детский дом № 2 для ленинградских детей-сирот. Первоначально детский дом размещался в бараке на улице Отвальной, в 1950 году было построено новое двухэтажное здание в центре города на улице Сталина. Приблизительно в 1947 году Грачева переводят в коркинский детский дом № 2. В марте 1948 он учится в 5 классе Коркинской средней школы № 1, где учителем русского языка и литературы работала Начапкина Антонина Алексеевна. В 1967 году Грачев отправил ей бандеролью свою первую книгу «Где твой дом». Антонина Алексеевна в ответ написала ему письмо, в котором вспоминала Рида-ученика, давала оценку его рассказам. Грачев напишет ответное письмо, но не отправит его (РО ИРЛИ. Ф. 930). История о том, как бывший ученик подарил А. А. Начапкиной свою первую книгу, послужила сюжетом для новеллы Б. Суменкова «Бандероль», опубликованной в газете «Горняцкая правда» 2 декабря 1967 года.

Биографические подробности Рида Грачева продолжила освещать Е. С. Левшина в своем докладе «“Где твой дом”: о ленинградских адресах Р. И. Грачева». Исследовательница рассказала о малоизвестном ленинградском адресе Грачева – квартире в городе Колпине на ул. Володарского. Жизнь в Колпине нашла отражение в произведениях Грачева – в рассказе-эссе «Черная работа» и двух неоконченных рассказах – «Дары волхвов» и «…Нужно делиться». Благодаря эпистолярным материалам из личного фонда писателя (РО ИРЛИ) удалось узнать его адрес и уточнить хронологические рамки проживания Грачева в Колпине: он точно жил в городе в середине мая 1964 г., а вначале 1966 г. переехал на Корпусную улицу. Докладчиком приводятся выдержки из текстов указанных выше произведений, описывающие те или иные локации в Колпине; они сопровождались визуальным рядом – фотографиями середины 1960-х гг., запечатлевшими дом Грачева, окружавший его городской пейзаж и все те уголки Колпина, которые описываются в рассказах. Значительная часть построек, в том числе дом, в котором жил писатель, сохранились до наших дней, поэтому приводятся и современные снимки. Кроме того, с опорой на тексты произведений, а также городские реалии того времени реконструирован наиболее вероятный маршрут передвижений Грачева от дома на железнодорожную станцию и обратно.

В докладе младшего научного сотрудника Е. С. Левшиной и младшего научного сотрудника В. В. Турчаненко (Санкт-Петербург, ИРЛИ РАН) «Рид Грачев и Георгий Фридлендер: продолжение диалога» шла речь об эпистолярном наследии Рида Грачева, которое составляет внушительную часть личного фонда писателя, хранящегося в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Особое место занимает двусторонняя переписка Р. И. Грачева с литературоведом, будущим академиком Г. М. Фридлендером за 1967−1975 гг. В фонде отложились четыре письма Фридлендера и телеграмма, отправленная от имени Фридлендера и его супруги – Н. Н. Петруниной; три письма – Грачева, причем последнее письмо – 1975 г. − намеренно не было отправлено. Оно является частью «виртуального» (по выражению В. Н. Кузьминой) спора – продолжением эпистолярного диалога, который прервался в реальной жизни, однако продолжался в сознании Грачева. Вместе с 15-ю письмами писателя к ученому, находящимися в личном фонде Фридлендера, указанные послания составляют единый комплекс корреспонденции. Несмотря на достаточно внушительный объем этого комплекса, переписка носит фрагментарный характер. В частности, в фонде Грачева сохранились фрагменты переписки, которые датируются − ориентировочно − июлем 1967 г., временем окончания работы писателя над эссе «Интеллигенции больше нет». Это письмо Фридлендера без начала и ответное письмо Грачева − без конца («второй части»). В этих эпистолярных документах − осколки большого философского спора о предназначении человека; попытки двух интеллектуалов доказать друг другу состоятельность собственных построений. Одному из докладчиков посчастливилось обнаружить в букинистическом магазине Петербурга окончание письма Грачева, о котором идет речь. После выступления на конференции письмо (на трех листах писчей бумаги) было передано (пожертвовано) в Рукописный отдел Пушкинского Дома – на вечное хранение, для присоединения к фонду Р. И. Грачева.

Зав. научно-справочным отделом Пушкинского Дома Л. Д. Зародова (Санкт-Петербург) рассказала о формировании фонда Рида Грачева в Рукописном отделе, об истории обретения его рукописей, неразрывно связанной с именем В. Н. Кузьминой, которая сохранила их и передала в дар Пушкинскому Дому. Вторую передачу рукописей, которая состоялась непосредственно перед конференцией, произвела ученица В. Н. Кузьминой Ю. В. Круглова. В результате фонд значительно пополнился. Выступавшая обратилась к присутствовавшим друзьям Кузьминой, современникам Грачева с просьбой передать любые его материалы, имеющиеся у них на руках.

Также была представлена выставка из архива Рида Грачева.

23 октября, второе заседание.

Второе заседание представляло литературный контекст, тот историко-эстетический фон, на котором протекало творчество Рида Грачева. На Западе в это время обсуждались знаковые работы М. Фуко и Ж. Деррида. Дружба Рида Грачева с французскими сверстниками и знание языка делали вероятным знакомство с их идеями. В советской критике это было время дискуссий «реалистов» и «модернистов». В литературе также происходила демократизация проблематики.

Так, в военной литературе панорамные романы сменились «лейтенантской» психологической прозой. Широко была представлена «деревенская» и «городская» проза, с ее погружением в бытовую повседневность. Одновременно существовала неподцензурная литература, которая заявляла о себе группировками, «самиздатом», творческими вечерами.

Важную эстетическую линию и пути освоения традиции обозначила в докладе «Влияние Платонова на писателей 1950–1960-х годов: случай Шаламова» ведущий научный сотрудник Н. М. Малыгина (Москва, ИМЛИ РАН), подчеркнув, что в литературной среде 1950–1960-х сохранялась память об А. П. Платонове. Творчество Платонова оказало влияние на роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго», роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба». После возвращения в Москву Шаламов общался с писателями, которые знали и помнили Платонова. Благодаря этому Шаламов начал читать произведения Платонова с 1955 г. В докладе приведены впервые выявленные отзывы Шаламова о Платонове и его произведениях.

В докладе научного сотрудника Л. В. Герашко (Санкт-Петербург, ИРЛИ РАН) «Обзор фонда Ф. Абрамова» прозвучало описание наследия одного из ярких представителей «деревенской» прозы, а также преподавателя филологического факультета ЛГУ им. Жданова, где учился Рид Грачев. Ф. А. Абрамов (1920–1983) был одним из ценителей таланта Грачева, давший ему рекомендацию для вступления в Союз писателей. Исследовательница обрисовала состав рукописей, порядок их поступления в Рукописный отдел Пушкинского Дома, продемонстрировав особенности работы архивиста. Само наследие Ф. Абрамова характеризует тот сплав ленинградской культуры 1960–1970-х годов, где классические традиции, соседствуя с авангардистскими неподцензурными течениями, обретали новое звучание.

Профессор из Норвегии И. А. Спиридонова в докладе «”Шукшинский характер” как социальноисторический феномен» продолжила разговор о герое, начатый в первой части конференции. В. М. Шукшин – один из тех художников, кто активировал в современной ему советской литературе категорию души. Заглянув же в глубину запущенного душевного хозяйства современника, с горечью констатировал его ложное идеальное и идейное наполнение, опустошение («Верую!»). Больная душа – вот определение, под которое за малым исключением попадают все персонажи художника.

Доцент Т. А. Загидулина (Красноярский государственный педагогический университет им. В. П. Астафьева) в докладе «Трансформация традиционных соцреалистических мифов в творчестве В. М. Шукшина 60-х годов: авиационный миф» также обратилась к типологии героя времени. Разочарование в проекте социалистического реализма в 60е годы ХХ века повлияло на формирование новых литературных направлений, одним из которых стал традиционализм, продолживший темы и идеи деревенской прозы. Для текстов, созданных в период «оттепели», характерна рефлексия на соцреалистический канон. Осуждение культа личности И. В. Сталина повлекло за собой отказ от прежних ценностных ориентиров, актуализацию новых типов героев, трансформацию пространственных моделей, постулируемых соцреализмом.

Профессор Н. В. Ковтун (Красноярский государственный педагогический университет им. В. П. Астафьева) докладом «Путешествие из ”пейзажа” в подполье, или об образе Семиона А. Битова» продолжила разговор о типологии героя у писателя, чей творческий дебют был тесно связан с Грачевым. Их дружба-соперничество из-за разных подходов к цензуре продлилась на десятилетие. Знаковая повесть А. Битова «Человек в пейзаже» построена как сюжет путешествия героямаргинала по городу-миру, в котором его сопровождают «толмачи»/двойники. Путешествие вписано в широкие смысловые контексты, его скрепляют «пейзажи», созданные в технике стоп-кадра (монастырь, отделение милиции, строительная площадка, квартира).

В докладе доцента Ю. М. Валиевой (СанктПетербург, СПбГУ) «О формах художественной жизни круга поэтов ”Филологической школы”» были рассмотрены наиболее ранние приемы художественной жизни круга поэтов «Филологической школы» — смеховые «действа» на первомайских и ноябрьских демонстрациях в 1952-1956 гг. Художественные акции этого типа не были напрямую связаны с футуристической традицией. Большинство из них были построены на обыгрывании социальной риторики и форм коллективной советской обрядовости. Их материалом были устоявшиеся формы праздничного ритуала государственных праздников — 7 ноября и 1-го Мая: коллективное шествие с транспарантами, с портретами партийных и государственных деятелей; лозунги прославления/восхваления. Был отмечен спонтанный характер данных акций (что отличает их от «коллективных действий» концептуалистов), использование главным образом, пародийных моделей создания комического, приемов «буквализации жеста» и подмены. Перформансы этого типа происходили в публичном пространстве, при этом их успешность/эффектность заключалась в том, чтобы зрители не замечали подмены (семантики жестов, слов лозунга, изображения на портрете). Было обращено внимание на тот факт, что первые действа «Филологической школы» на демонстрациях происходили еще до 1953 г. — в мае и ноябре 1952 г., а также приведены свидетельства участников об эстетическом характере этих «действ», отсутствии политического подтекста. Прагматика приема подмены, как показало исследование, состоит в данном случае в обнажении самой схемы биполярной модели, лежащей в основе советской риторики.

Разговор о способах саморепрезентации неподцензурного искусства продолжил китайский аспирант Лю Гаочэнь (Санкт-Петербург, СПбГУ) в докладе «Эскапизм или сопротивление: культурные практики самиздатского журнала ”Обводного канала”». Речь шла о такой важной площадке для ленинградской неофициальной интеллигенции, как журнал «Обводный канал» (1981–1992). Он предоставлял авторам, не допущенным к официальной печати, возможность выразить себя независимо от социалистических догм. В публикациях ощущалось влияние авангардизма и постмодернизма, а также связь с литературным наследием прошлых поколений, что резко противоречило официальной культуре. Эскапистские черты журнала проявлялись в религиозно-философских поисках, которые позволяли обсуждать запрещенные темы. С другой стороны, «Обводный канал» выполнял функцию культурного сопротивления, борьбу с исторической амнезией. Это выражалось в защите архитектурного наследия и протестах против переименований топонимов, а также обсуждении острых общественно-политических вопросов. Журнал иллюстрирует двойственную природу советского самиздата: он был одновременно пространством для бегства от идеологии и инструментом активного культурного сопротивления.

Заинтересованно был воспринят доклад магистранта Хэнаньского университета М. А. Кучерской (Китай, НИУ ВШЭ) «”Ахматовские сироты”: портрет на фоне мифа». Выступавшая поставила вопрос о том, являлась ли четверка Д. Бобышев, И. Бродский, А. Найман и Е. Рейн творческим союзом или же просто группой друзей. Кроме того, на основе до сих пор неизвестных архивных материалов из собрания А. Наймана, хранящихся в библиотеке Принстонского университета, исследовательница коснулась вопроса о том, насколько каждый из них ощущал себя литературным наследником Ахматовой. В стихотворении «Все четверо» (1971) Бобышев назвал четверку ленинградских поэтов «ахматовскими сиротами» и в дальнейшем неоднократно пользовался этим определением. Ахматова именовала четверых молодых поэтов «волшебным хором», «волшебным куполом», «аввакумовцами» и предпочитала видеть в них литературную группу. На материале стихотворений, эссе и интервью четверки Кучерская попыталась ответить на вопрос, как каждый из них относился к «волшебному хору»: осмыслял ли его, в соответствии с желанием Ахматовой, как литературную группу, то есть объединенное общими эстетическими установками сообщество, или же воспринимал исключительно как дружеский кружок.

Разговор о неоднородности поколения «шестидесятников» и мифах, их сопровождавших, продолжила доцент И. В. Ваганова (СанктПетербург, РАНХиГС) рассказом о своем интервью с Б. Ахмадулиной, которая считала преувеличенным единство своих современников. «Набор фамилий поэтов, живших и писавших в одно время – вот что такое ”шестидесятники”. Это скорее выдумка критиков, литературоведов. Им так удобно было нас всех под одну гребенку: шестидесятники. На самом деле мы очень разные», – так ответила Белла Ахатовна Ахмадулина на вопрос в интервью, испытывает ли она ностальгию по 1960-м годам. Поэтесса, по мнению докладчика, продекларировала принятие любого времени, которое выпадает на жизнь.

О погруженности литературы «шестидесятников» в традиции продолжила разговор доцент С. А. Петрова (Санкт-Петербург, РАНХиГС) в докладе «”Маленький оркестрик” Б. Окуджавы: опыт интермедиального анализа». Были рассмотрены приемы романтической поэтики Б. Окуджавы (19241997), оказавшей большое влияние на современников. Произведение «Маленький оркестрик» (1963) имеет несколько вариантов названий: «Оркестрик маленький надежды», «Песенка о ночной Москве» и есть посвящение Ахмадулиной. Песня была написана в рамках творческого диалога с этой поэтессой – в ответ на её стихотворение «Маленький самолётик». Произведение Окуджавы имеет интермедиальную основу, так как в нм используются семиотические коды разных видов искусств: музыки и слова.

О связи двух периодов русского авангарда в контексте визуальной поэзии сообщалось в докладе петербургского студента П. В. Артемьева (СПбГУ) «Связь двух волн русского авангарда: визуальная поэзия Василия Каменского и Всеволода Некрасова». В качестве основного материала были взяты стихотворения Некрасова разных лет, собранные в авторском сборнике «Справка. Стихи» [Некрасов, 1991] и сборник Каменского «Танго с коровами. Железобетонные поэмы» [Каменский, 1914]. Ставилась цель исследования — выделить и сравнить ключевые особенности визуальной поэзии Каменского и Некрасова, показав развитие авангардных практик письма. Некрасов является участником «Лианозовской школы», одного из самых значимых сообществ неподцензурной культуры.

Способы сохранения эстетической преемственности были рассмотрены в докладе магистранта П. И. Кушнаревой (Санкт-Петербург, СПбГУ) «”Век-волкодав”: рецепция поэзии О. Мандельштама в творчестве Р. Мандельштама». Роальд Мандельштам – поэт ленинградского андерграунда 1950-х гг., творчество которого исследователи (Гарипова Г.Т., Новиков Ю., Харитонова З. Г.) и критики (Давыдов Д. М., Кузьминский К. К. и др.) одновременно характеризуют как завершающее Серебряный век и открывающее литературу второй половины XX века. На примере цитирования Р. Мандельштамом строк из стихотворения О. Мандельштама («За грядущую доблесть грядущих времен…») рассматривается один из способов неофициальной поэзии восстановить связь с утратившейся традицией. Докладчик пришла к выводу, что таким образом поэт пересобирает растерявшуюся культуру заново в своих текстах, вглядываясь в нее через мировосприятие человека «грядущего века».

Независимый санкт-петербургский исследователь, много лет изучающая литературные архивы, Е. Л. Куранда представила эпоху 1960-х годов через взгляд Н. Я. Мандельштам. В докладе «Н. Я. Мандельштам в 1960-е годы в архиве В. М. Адмони и Т. И. Сильман (ОР РНБ)», построенном на материалах архива Российской национальной библиотеки, рассматривались письма 1960-1970-х годов, адресаты которых связаны с Н. Я Мандельштам. На это время приходится ее дружеская близость с Адмони и Сильман. В переписке отражены события, важные для понимания литературной и общественной ситуации 1960-х гг.: арест А. Д. Синявского, скандал с двухтомником «Мастера поэтического перевода» с предисловием Е. Г. Эткинда, постоянное откладывание выхода тома О. Мандельштама в «Библиотеке поэта». Докладчик подводит к мысли, что материалы из архива Адмони и Сильман дают драматическую картину эпохи 1960 – х гг., преломляющуюся в судьбе Н. Я. Мандельштам.

В докладе магистранта М. О. Иванова из Санкт-Петербурга (ЛГУ им. А. С. Пушкина) «”Фронтовики”, ”эстрадники” и Борис Рыжий. От диалога к самоопределению» была рассмотрена роль послевоенной литературы и, в частности, «шестидесятников», для последующего поколения. Борис Рыжий (1974-2001) жил и работал в эпоху «кризиса перепроизводства текстов» (по Ю. Казарину), для его творческого метода характерно смешение элементов романтизма, модернизма и постмодернизма.

В круг чтения Б. Рыжего входили два поэта-фронтовика (Б. А. Слуцкий и Д. С. Самойлов), с которыми он вступал в поэтический диалог. Он также «учится» у Слуцкого и фронтовиков говорить от лица всего поколения, сострадая каждому его представителю, говоря одновременно за живых и мёртвых. «Рыжий продлил <…> поэзию милосердия, сострадания» (цит. И. Фаликова). Также от Слуцкого и Самойлова поэт «унаследовал» представление о любой войне как о катастрофе не только для общества, но и для отдельно взятой личности. В биографии поэта также имеет место факт личного знакомство с Е. А. Евтушенко. Рыжий в своём творчестве переосмысляет две культурные доминанты, недавнего прошлого, уходящей советской эпохи, – поэзию «фронтовиков» и поэзию «эстрадников». В своей творческой манере поэт использует эти два культурных кода для описания своей эпохи и окружающей лирического героя блатной среды. Таким образом, культурные коды настоящего и прошлого смешиваются, получая при этом диалектическое развитие. Он выступает против «громкой» поэзия эстрадников в лице Евтушенко, трансформирует образ поэта благодаря гротеску, и в иронической манере предлагает читателю образ своего лирического героя-поэта. Тип представленного лирического героя во время обсуждения доклада был соотнесен с типологией героя Рида Грачева.

Большой интерес вызвал доклад магистранта из Китая У Шивэнь (СПбГУ) «Пропаганда и культура: литература как инструмент государства в Китае и СССР 1960–1970-х годов», расширивший исследовательское поле рассматриваемого периода и распространивший его за пределы России. В докладе рассматривалось, как литература использовалась в качестве инструмента государственной пропаганды в СССР и Китае в 1960–1970-е годы, период, когда оба государства усилили идеологический контроль над культурой. Были обозначены задачи литературы в деле пропаганды, способы формирования «идеального гражданина», преданного государственным идеалам, а также методы контроля, применяемые для регулирования творческой деятельности писателей. В китайской литературе периода Культурной революции, представленной, например, романом Хаожаня «Золотая дорога», как и в советской официальной литературе, воспевались социалистические ценности. Был продемонстрирован слайд с изображением толпы молодежи, держащей в руках книгу «Цитаты Мао Цзэдуна» – яркий пример маоистской литературы, использовавшейся для воспитания нового поколения в духе маоизма. В заключение делается вывод о том, что литература в СССР и Китае была мощным инструментом воздействия на общественное сознание. Она не только служила средством пропаганды, но и формировала социальные и культурные ориентиры, укрепляя политическую идеологию в обоих обществах.

Магистрант из Китая Цао Минсинь (СПбГУ) конкретизировал наблюдения предыдущего докладчика на примере одного романа. В своем докладе «Образ социализма и традиционное общество в романе Лао Шэ ”Чайный дом”: сопоставление с советским социалистическим реализмом» Цао Минсинь представил произведение, отражающее социальные и идеологические преобразования в Китае на рубеже XX века. Автор рассмотрел образ социализма в его соотношении с традиционным обществом, анализируя ключевые темы конфликта между традицией и новым социалистическим порядком. Приведены примеры, показывающие, как Лао Шэ использует образы чайной Ван Лифа и её героев для демонстрации упадка традиционных норм и болезненности перехода к новому строю. Кроме того, сопоставление романа с советским социалистическим реализмом позволяет раскрыть особенности китайского подхода, в котором сочетаются элементы критического реализма и идеологические аспекты.

Рид Грачёв (собст.Вите) на сайте АБЦ
https://samizdat.wiki/%D0%93%D1%80%D0%B0%D1%87%D0%B5%D0%B2_%D0%A0%D0%B8%D0%B4_%D0%98%D0%BE%D1%81%D0%B8%D1%84%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87