Пётр Львович Брандт

04.03.2026

Эфир 20 февраля 2026 https://www.rtr.spb.ru/Radio_ru/First_Person/news_detail_v.asp?id=52421 1:43 — 21:20

Татьяна Путренко: В конце декабря не стало поэта Петра Брандта.

Татьяна Ковалькова: Да. В музее А. Ахматовой прошёл вечер его памяти совсем недавно, вот буквально неделю назад, на 40-й день. Для меня было многое в откровение из того, что я там услышала. Пётр общался с очень разными людьми, в разных кругах и эти круги не пересекались, разве что — только на нём. Я под большим впечатлением от всего услышанного и хотелось бы поделиться с нашими слушателями.

Т.П.: Его тоже можно отнести к Бронзовому веку петербургской поэзии?

Т.К.: Да, несомненно! Он 1947 года рождения, послевоенное поколение, и, как раз, он принадлежал к сообществу, которое мы называем второй культурой, неподцензурной литературой, а Пётр называл это, – уличные поэты. Я сейчас поясню его своеобразный выбор этого названия. Он с радостью примкнул к этому сообществу.

Т.П.: То есть, не поэты Сайгона, а именно уличные поэты…

Т.К.: Сам он примкнул к поэтам Малый Садовой, бывал и в Сайгоне, но, когда стал размышлять об этом, открывшимся ему сообществе, он почему-то это назвал уличными поэтами.

Т.П.: А, кто принадлежал этому сообществу?

Т.К.: Это как раз все поэты, о которых мы уже с вами говорим регулярно, то что мы называем Бронзовым веком по периодизации Охапкина. Пётр в этот круг попал благодаря Константину Кузьминскому, а затем и в анналы Голубой лагуны. Примкнув к этим поэтам, он сделал свой выбор, выйдя из своей привычной среды. Вообще-то он закончил математико-механический факультет Ленинградского университета и даже немножко поработал в двух НИИ, как он пишет свои биографии. Но, потом он всё-таки выбрал вот эту богему и ушёл в кровельщики. Он, таким образом, пока ему позволял здоровье, писал стихи и работал кровельщиком.

Т.П.: Сидя на крыше…

Т.К.: Да, сидя на крыше – ближе к небу…

Т.П.: Наверно, стоит всё-таки почитать что-то?

Т.К.: Вы знаете, я бы хотела начать с конца, если можно, разговор о его творчестве, потому что его авторский стиль очень отличается от поэтов Бронзового века. Каждый из этих поэтов очень сложен, и сумел создать свою поэтику. Эти поэтики, конечно, берут начало из недр русской поэзии, из её многообразной традиции. Однако Пётр, пожалуй, единственный кто не создавал своей поэтики. Он продолжил (я, конечно, не могу сейчас сказать с полной уверенностью, ибо необходимо дополнительное литературоведческое исследования), на мой взгляд, продолжил Пушкинскую строфу, чему остался верен до конца.

Т.П.: Да… но это ничего себе…?

Т.К.: Да, и я хочу сейчас это доказать, прочитав маленькие отрывки. Вот, пожалуйста, это всем известная вторая строфа пятой главы Евгения Онегина, которую каждый советский и русский школьник знает наизусть:

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетется рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…
***
В начале улицы – сырая
стена облезлого сарая.
Согрета солнечным лучом
извёстка с красным кирпичом.
У труб жестяных водосточных
мелькают близ ларьков цветочных
на фоне бледных местных лиц
тюльпаны ялтинских теплиц.
Под сенью обновлённой кровли –
предметы рыночной торговли:
за стендом Липецкой воды
ютятся плотные ряды
торговых строгих и прилежных
своих платочках белоснежных.

Т.П.: Это уже Пётр Брандт!

Т.К.: Вы почувствовали где закончился Пушкин, и где началось нечто неизвестное. Это стихотворение Петра Брандта Весна в городе, причём довольно позднее. Оно опубликовано в последней его книге, вышедшие в 2025 году, фактически накануне его ухода.

Т.П.: То есть, нельзя сказать, что это вот ранние его стихи…

Т.К.: В том-то и дело, что это не ранние. Его самый известный ранний текст – это поэма Монголы. Про неё очень много уже написано. Пётр поставил в этой поэме себе задачу музыкально – ритмическую. Благодаря этой поэме он вообще вернулся в литературу, потому что был период, когда он вдруг потерял какой-то живой импульс. И вот был найден его знаменитый ритм в Прологе этой поэмы – молитва под топот копыт. Её невероятно ценил Константин Кузьминский и просил, на самом деле, молиться и за него тоже.

Т.П.: А, у меня с этой поэмой связана странная история. Я была тогда ещё совсем молода, если не сказать юна, работала в Литературной газете, в петербургском корпункте, и он приносил нам эту поэму и почему-то вызвал дикое раздражение заведующего корпунктом Литературной газеты – поэта Ильи Фонякова – замечательного поэта, который хорошо разбирался в поэзии. Но, почему-то она его сильно разозлила. Для меня было непонятно, потому, что я, как раз, почувствовала этот ритм!

Т.К.: Да, это удивительно! Но, я хочу нашим слушателем всё-таки показать, как это звучит:

Апрель, блуд, колокольная высь
И кони пущены в рысь,
Помолись за меня,
Помолись за меня,
Помолись,
помолись,
помолись…

Знаком тебе топот этих копыт,
Знакома ль походка коня,
Помолись за меня,
Помолись за меня,
Помолись,
помолись
за меня….

Мой первый грех – в том, что я рождён
И рождён, как все, во грехе.
А второй – что холодный и крепкий меч
Застыл у меня в руке.

А третий – в том, что руки твои
На шее моей свились,
Помолись за меня,
Помолись за меня,
Помолись,
помолись,
помолись…

К утру запоют, закричат обо мне
Пустое седло и обрез,
Помолись… Да родится молитвы в огне.
Да коснётся молитвы небес.
1971

Это Пролог поэмы Монголы. Она такая сложносоставная. Пётр говорил о том, что там сошлись как бы две линии: одна – татаро-монгольского нашествия на Русь, а вторая – любовная история его, как выясняется, в общем достаточно трагической любви к женщине татарки. И вот, как писал Кузьминский, в его языческом сознании эти стихии переплелись, и получился вот этот невероятный текст.

Т.П.: Ну, чем-то Блоковских Скифов напоминает…

Т.К.: Конечно, и Возмездие приходит на ум… Но, удивительно, что здесь (она не очень большая) от начала до конца выдержан этот ритм. Возвращаясь к Константину Кузьминскому, я бы хотела зачитать небольшой отрывок из Голубой лагуны.

Т.П.: Это тоже поэма или стихотворение?

Т.К.: Нет, это даже не стихотворение. У Кузьминского была такая манера: он давал авторские тексты, а потом писал короткое эссе о своих встречах и своих восприятиях каждого из поэтов. И, вот, что он написал о Петре Брандте (прим. – после автобиографии, опубликованной выше):

«Вот так, скупо и сухо, пишет о себе, на мой взгляд, самый удивительный человек и поэт Ленинграда. Рассказывает он гораздо лучше. Странные ночи мы провели в разговорах с ним, Крысой-Тятенькой и Юрой Ольшанским. От Халтурина и переулка Мошкова, от Бульвара и до Подъяческих – носило нас в белые ночи 1974 года, и Пётр Брандт был последним и самым ценным подарком моего города.
Я не говорю о его удивительных полифониях, о магии слова и звука, много мне чего рассказал о словах математик, поэт и бродяга Пётр Брандт. Много чего о словах и о людях. Странное, языческое знание ощущалось в нем. С ворьем в «Жигулях» и цыганами по всему Крыму носило его, среди пьяниц, лагерников и проституток — и я не знаю честнее и чище человека. Возможно, виной тому писатель Лев Брандт. О лошадях, голубях и звериках писал он, его книга «Браслет 2-ой» была моей самой любимой с детства – книга о судьбе скаковой лошади на фоне великой октябрьской революции. Читал я и «Гибель Светлейшего» Николая Анова — но там лошадьми и не пахло. Хотя, вроде, книга «о том же». Помню Браслета и старого сторожа Рыбкина, помню — прочитанное полжизни назад. Отец понимал лошадей, голубей /повесть о турмане/, сын разбирается в людях.» Антология «У Голубой лагуны», Т.4-А

Т.К.: Надо, всё-таки, сказать несколько слов о семье.

Т.П.: Да, конечно.

Т.К.: Отец Петра – Лев Владимирович Брандт был в двадцатые, тридцатые годы падающим надежду писателем. Он был членом Союза писателей.

Т.П.: Браслет – это очень известная книга.

Т.К.: Да, она называлась Браслет – 2. Она была даже экранизирована в 1965 году. Кузьминский признаётся, что это одна из любимых книг детства, потому что она не сюсюкалась с ребёнком. Несмотря на то, что книга взрослая по импульсу, предназначалась она детской аудитории, но, — так решили издатели.
Лев Владимирович был репрессирован в 1937 году, потом был на фронте. Надо сказать, что из-за репрессий он не имел право возвратиться в Петербург – Ленинград и, значит, Пётр родился уже во Пскове.

Т.П.: Ну, всё-таки не в Сибири…

Т.К.: Да, не в Сибири… Вообще вся семья была артистическая.

Т.П.: Мама, кажется, была художницей?

Т.К.: Мама – Тамара Фёдоровна Эндер была из известной семьи. Она была двоюродной сестрой двух братьев и сестры Эндер, которые были художниками – авангардистами. Сама она закончила театральная институт, ритмическое отделение – так оно называлось, которое пропагандировало школу танца Айсидоры Дункан. Это в нашем Ленинградском театральном институте. Там же учился, получал второе уже образование, и Лев Владимирович. То есть, они в нашем театральном институте познакомились и поженились. А, до этого у Льва Брандта был ещё окончен курс юридического факультета университета. Потом он решил, всё-таки, стать режиссёром, и работал сразу после окончания театрального института в Пушкинском театре. Но, как-то там не сложилось, и он сразу попал под репрессии. Собственно, стал уже заниматься серьёзно литературой в тридцатые годы. Повесть Браслет – 2 вышла в 1936 году. Писательская карьера предполагала быть, но ничего не случилось. Я думаю, что Кузьминский прав, подчёркивая преемственность. Мама положила, как пишет Пётр в автобиографии, фактически всю жизнь на то, чтобы отец (уже даже после реабилитации в 1956 году его всё равно не печатали) был напечатан. Она обивала пороги всех издательств, чтобы его наследие не пропало. Оно и не пропало! Именно, благодаря её трудам, он переиздавался уже после реабилитации неоднократно. Так что Пётр вырос вот в такой атмосфере. И, честно говоря, его выбор, так называемой, второй культуры, и вот этого сообщества, он вполне объясним и понятен. Имея такие семейные драмы, вряд ли он стал бы настаивать на официальной литературной карьере. В советское время её и не было, он не печатался вообще.

Те четыре книжки ¹, которые мы сейчас имеем, они были составлены им (похоже, всё-таки, что это сборники, а не лирические книги, потому что в каждой из книг есть и воспоминания, и проза, то есть они такие сборные), и стали выходить уже в XXI веке. Первая книга Люди пустыни вышла в 2000 году. Людьми пустыни он, как раз, и называет людей своего поколения. Я бы хотела зачитать маленький фрагмент из предисловия к Людям пустыни:

«Пророк и вождь древних евреев Моисей, получив откровение 10 Ветхозаветных заповедей на горе Синай, получил одновременно ещё одну заповедь своему народу: не смешиваются с язычниками, дабы язычники не развратили народ Божий, и через это с годами не исказилась бы истина. Сорок лет евреи несли её через пустыню, претерпевая множество искушений и бедствий, и только, лишь, их детям, новому поколению, руководимому Иисусом Навином, удалось вступить в обетованную землю, где течёт «мёд и млеко». Само же это поколение было предназначено только, лишь, для того, чтобы пронести истину через пустыню и сохранить её в первозданной чистоте.
Мне кажется, задача нашего поколения была такой же. И мы – люди пустыни. И мы должны были принести некий тайный духовный и эстетический завет русской культурой через своё время, не дав ему смешаться раствориться в той внешней псевдокультуре, официально утверждённой в России в 1970-е годы. Только понимая это, можно правильно оценить смысл всей деятельности «уличных поэтов», художников, музыкантов, актёров семидесятых годов. Именно в этом её пафос.»

Первая книга Люди пустыни — она в основном состоит из ранних текстов. Потом была книга Вино одиночества – это уже 2011 год. Надо сказать, что вот эта метафора – «люди пустыни», как и «вино одиночества», – это то, к чему именно Пётр, внутри этого сообщества, пришёл сам. Это стихотворение Вино одиночества – оно тоже из довольно ранних, но это тема развивается им на протяжении всех 25 лет, и в последней книге тоже есть текст, который воспринимается как продолжение Вина одиночества. Прочту его чуть позже…

Т.П.: Поэта нельзя отпустить без стихов…

Т.К. читает:

Вино одиночества — в рваных исподних
Больных стариков и покинутых вдов —
Один из сладчайших напитков Господних
Из самых глубоких Его погребов.

Смотри, как красива в движениях строгих,
Как будто и вправду Христова лоза,
На паперти церкви в лохмотьях убогих
Старушка, глядящая смерти в глаза.

Хранители истины в гнойных бараках,
О, род молчунов или грубых задир,
Вы, насмерть забитые в уличных драках
Иль в тёмных углах коммунальных квартир.

Вы, в сорной траве одинокие злаки,
Впитавшие соки скорбей до конца,
Горите же ныне, как алые маки,
Расцветшие в терниях Христова венца!

Т.К.: А, спустя 20 лет, он пишет:

Всех безупречней слышит Бога
вдаль уходящие дорога.
Его любви живой глоток –
к утру раскрывшийся росток.

Обиды, боли и мученья –
святой адепт Его ученья.
Простые радости детей –
бесспорный гид Его путей.

Своим звучанием природным
кто ближе к духам первородным –
в пустыне разъярённый вол,
кузнечик или богомол?

Тот, кто смеётся над собой,
срамит «помянутых не к ночи».
Всех глубже смотрит Богу в очи
телок, влекомый на убой.

Всех громче чествуют Христа
увы, сомкнутые уста.

И последнее. На этом вечере памяти звучали такие мысли людей, которые близко знали Петра, о том, что вся его жизнь – это было такое предстояние. Это – всегда вертикаль, никогда горизонталь. Последние двадцать лет, когда он уже уехал со своей Подъяческой, где он жил с 1962 года, прямо вместе действие романа Преступление и наказание, он ездил из Купчино (где получил уже отдельную квартиру) во Владимирский собор, свой любимый Никольский собор регулярно. Он стал очень церковным человеком. Друзья, продолжали видеть в нём, помнили его человеком богемы, таким страстным путешественником. По его свидетельству он объездил пол мира, даже полгода жил в Нью-Йорке, два раза был в Америке, любил восточные страны, знал три языка – сам их выучил… И, вдруг, вот такое затворничество и молитва. Вот это начало поэмы Монголы, где речь о молитве, оно для него самого оказалось пророческим. Последние годы он жил именно молитвой, и плодом этого его затворничества стал замечательный вывод вообще о людях, и он отражён в позднем стихотворении, может быть, одном из последних, который называется Ещё:

Ещё не минул срок земных часов,
Когда в предощущении возмездья,
Сорвавшись с мест, дрожащие созвездья
Помчатся за созвездьем «Гончих Псов».

Ещё судам приказано молчать.
Не бьет родник, исполненный отравы.
И соловьи в густых ветвях дубравы
Не начали кудахтать и рычать.

Ещё взывают к чести прошлых дней
Узоры из гранита и металла,
И сострадая, в глубине квартала
Какой-то нищий кормит голубей.

Ещё не всяких можно застращать,
Не все своим безволием убиты,
И на полсотни ищущих защиты
Один ещё способен защищать.

Ещё таится смысл в людских речах.
И с силой вдруг проснувшегося рвенья
Ещё порой играет вдохновенье
В, казалось бы, застынувших очах.

И перед ликом правды иногда,
Средь идолов пустых и именитых,
Ещё нет-нет, да вспыхнет на ланитах
Святой огонь смущенья и стыда.

Т.П.: Татьяна Ковалькова – памяти поэта Петра Брандта.

Примечание

1.Библиография книг Петра Брандта:
Монголы.-СПб.:Борей-Арт,1996.- 28 с.
Люди пустыни.-СПб.: Издательство «Журнал «Нева»,2000.- 224 с.
Вино одиночества.-СПб:Политехника-сервис,2011.-170 с.
В Петербурге время блюза.-СПб.:Политехника-принт,2018.- 196 с.
Монголы.-СПб.: Пальмира, серия «Часть речи», 2021.- 142 с.
В XXI веке.-СПб.:Политехника Сервис, 2025.- 264 с.
Автор-составитель Интернет-проекта «Что такое поэзия» www.seredina-mira.narod.ru/dialog1.html

На заставке: Пётр Брандт. Фото Татьяны Горд. 2014.