А. К.: Ксения, мы обе, независимо друг от друга, нашли место Татьяны Горичевой где-то рядом с Сократом, поэтому хочу сразу спросить: чем Вам, как исследователю и историку русской философии, особенно дорог Сократ?
К. Е.: Сократ – фигура инициационная для истории философии вообще. От Сократа начинается системная, так сказать, «настоящая» философия, он родоначальник понятия «личность», как это доказывал А. Ф. Лосев. Сократ «открыл» личность не теоретически, но в самом себе явив человека, свободного от общеобязательного существования индивида как части общества, части огромного Левиафана, мировозрение и поведение которого определено нормами религии, социальных институций, запретов и ожиданий. В этом смысле Сократ явился прообразом Христа, так, по крайней мере его понимали первые христианские апологеты, в первую очередь муч. Иустин Философ. Одновременно Сократ – как бы «никто» и «ничто», он не написал никаких трактатов, он тот, кто «знает, что ничего не знает», он безобразен, он женат на сварливой бабе, которая ругает его на чем свет стоит прилюдно. Он посмешище, «отребье миру» (1 Кор. 4, 13), он – отвергнутый и приговоренный к смерти своими соотечественниками. Вспомним обвинителей Сократа. Это трое афинских граждан: поэт Мелет, оратор Ликон и владелец кожевенных мастерских Анит. То есть его отверг поэт – человек умеющий красноречиво говорить, зажигать сердца сограждан, по-нашему, это, скажем так, СМИ, инструмент формирования общественного мнения, далее – оратор, тот, кто претендует на роль философа-официала, то есть корпоративный обвинитель, который почувствовал, что под ним «шатается стул», поскольку он не имеет дара майевтика, дара пробуждения личности, он – идеолог, а не учитель. Его отвергла, скажем так, буржуазия в лице Анита – те, кто составлял «материю» общества, определял целеполагание в направлении потребления материальных благ. Его обвинили в безбожии, вернее, в нечестии, в «развращении молодежи», под которым подразумевалась его майевтика, то есть беседы, пробуждающие личный логос человека. Испуганные афинские граждане трепетали перед Сократом – смешным, ничтожным «оводом», как позже, спустя века, римские власти трепетали перед апостолами и мучениками, ничтожными женщинами, детьми, странниками и проповедниками. Как это не похоже на респектабельного, уважаемого Аристотеля, непохоже даже на аристократа Платона. Сократ был не аристократического происхождения, его отец – скульптор по камню, мать – акушерка. Сократ считал, что продолжает их дело, но уже не на физическом уровне, а на духовном – он участвует в таинстве рождения личности, он вытесывает из индивидуума личность, вспоминающую свое божественное происхождение.
А. К.: Я отдаю себе отчет в том, что между нами лежит огромная разница нашего положения в мире дискурсов. Когда я выдаю фразу «Горичева как русский Сократ», то как вне-институциональный мыслитель, видящий многое как «образ», как своего рода «сигнал», могу себе позволить всякую «отсебятину». А Вы как раз включены в самые репутативные институции, коллеги говорят о Вас как о выдающейся труженице на ниве науки, особенно в последние годы, – как Вы пришли к мысли о том, что Горичева – это аналог Сократа на русской почве?
К. Е.: Это сочетание – ничтожного и великого, то, о чем говорил апостол: «мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2 Кор. 6. 10) и есть, на мой взгляд, основная черта, роднящая Горичеву и Сократа. Вторая «роднящая» черта – диалогичность, майевтика, способность к пробуждению в собеседнике философского логоса. Горичева была устроителем философских семинаров, бесконечных философских бесед, посиделок, симпозиумов. Это было как бы главное ее дело, помимо выступлений, речей, свидетельства о Христе, свидетельства в защиту животных. Третья черта – нонконформизм. Горичева не принадлежала никакой институции. Она не были ни преподавателем, ни писателем (ее опубликованные вещи – скорее случайность, чем закономерность), она не была научным работником или исследователем. Собственно говоря, она никогда не ставила целью, например, «исследовать Хайдеггера» или что-то подобное в этом роде. Она не доктор и даже не кандидат философских наук, не профессор, не доцент, не действительный член какой-либо академии наук. Из внешне выдающегося в ней был ее «выдающийся» для женщины того поколения рост, который в детстве и юности был причиной насмешек (вспомним внешность Сократа – причина насмешек и презрения окружающих).
Я остановлюсь на наименее известном у Горичевой, на ее учении о «бесконечно малом». Итак, первое – сходство в «ничтожестве», в «бесполезном». Сократ не написал ни строчки, он не претендовал на должность учителя, руководителя какой-либо школы, направления, не учил ораторскому или адвокатскому мастерству и не брал деньги за разговоры с собой. Он выбрал осознанную бедность, чтобы оставаться свободным. Ходил босиком в одном и том же плаще, не заботился о пище, о завтрашнем дне. Это было причиной скандалов с женой Ксантиппой. Можно сказать, что Сократ не был семейным человеком, если бы он жил во времена преп. Антония Великого и других отцов-пустынников, вероятно, из него получился бы прекрасный, можно сказать, типичный христианский старец-аскет, окруженный учениками, жаждущими услышать из уст учителя слово жизни.
Посмотрим на Горичеву. Все, кто знал ее лично, знал бытовую сторону ее жизни, могут свидетельствовать, что быта в привычном смысле слова у нее как бы не было вовсе. Из одежды было примерно одно и то же платье, из «дорогого» у нее были очки в красной оправе, в которых она запечатлена за последнее десятилетие во всех фильмах, интервью, на всех фотографиях. Она не заботилась о пище, деньгах, о жилище, выполняя буквально повеление Христа: «Не собирайте себе сокровищ на земле <…> ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. <…> не заботьтесь для души вашей что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться <…> потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом» (Мф. 6, 19–32). Далеко не каждый священник и даже монах способен в наши дни, да и вообще, в любые времена и эпохи, жить в соответствии с этой заповедью буквально. Из питания у нее был в основном хлеб и сыр, которые приносили друзья и собеседники, ну и, конечно, хорошее красное или белое вино, которое также приносили ей люди, и которое потом «веселило сердце человека» (Пс. 103, 15) за философскими беседами. Сама Горичева никуда не ходила, ничего не покупала, не вникала в быт и суету. Мясо она не употребляла в пищу, будучи страстным и убежденным защитником Жизни. Это – из внешнего.
А. К.: Да, я могу сказать абсолютно то же самое, зная ее жизнь на протяжении ряда лет. Что же именно на Ваш взгляд особенно ценного привнесла Горичева в философскую и богословскую мысль?
К. Е.: Тогда коснемся здесь философского учения Горичевой о «ничтожном». Это важнейшее ее философское утверждение, и на мой взгляд – основа и сердцевина ее философии. Тот, кто не знает ее учения о «ничтожном», вообще не понимает, как мне кажется, ее философии. Есть и те, кто утверждает (я сталкивалась с такой интерпретацией), что, собственно, у нее и нет никакой философии. Это очень по-философски: отсутствие философии как сердцевина философии, как главный экзистенциал – «ничтойность», но не в смысле Я. Бёме с его Ungrund’ом, не в смысле Н. Бердяева с его премордиальной бездной свободы. С точки зрения горичевской «ничтойности» Ungrund Бёме и «бездна» Бердяева – это очень пышные и весомые, полнокровные, кричащие сущности, они собою, как у Бердяева, даже заслоняют Бога, и в этом смысле являются скорее карикатурой подлинного «ничто». «Ничтойность» Горичевой ближе к катафатическому богословию Диониссия Ареопагита, но у Диониссия катафатика выражена языком неоплатонизма. Это утонченное поэтико-богословствование, то есть в какой-то степени это тоже философское барокко с его роскошными формами, где непросто соблюсти баланс: чуть-чуть стоит переступить меру – и все рухнет в пышные тела и цветастые категории, и станет причиной крика ужаса римского папы, увидевшего роспись потолка Сикстинской капеллы: «Это же языческие боги!»
Горичева дерзнула на невозможное – выразить центральную аскетическую категорию христианства – смирение. Еще преп. Иоанн Лествичник сказал, что смирение – неописуемо и невыразимо. Старец Силуан Афонский (Горичева общалась с его духовным сыном и жизнеописателем, который и донес писания преп. Силуана до людей, архим. Софронием (Сахаровым)) – тоже писал о смирении, пытаясь выразить хоть как-то, хотя бы эмоционально и описательно это невыразимое, неуловимое, несуществующее как бы, и, одновременно – главное, чуть ли не единственное свойство Бога, как бы Его сущность. Бог есть Любовь, но Любовь есть Смирение, а Смирение и Любовь дают вместе освобождающую, внеземную, легкую как облако, как веяние «хлада тонка» (3 Царств 19, 12) Радость. Кто общался с Горичевой, замечали в ней эту легкую, но крепкую, всепобеждающую Радость, это тончайшее, очень умное чувство юмора. Оно было у старца Софрония (Сахарова), Горичева именно эту радость и тонкое чувство юмора отметила в старце как его важнейшую черту. Горичева и сама обладала этим редчайшим даром радости, который дается в обмен на жертву всем земным. Поэтому к ней стремились для бесед сотни и тысячи людей – напитаться этой энергией радости. Так же и к Сократу спешили его собеседники, и не могли оторваться от бесед с ним, потому что Сократ был проводником каких-то высших энергий радости и познания.
Вообще, учение о смирении – самое странное и непонятное в христианстве: «какие странные слова! Кто может это слушать?» (Ин. 6, 60). В церковнославянском и древнегреческом тексте Евангелия от Иоанна фраза звучит еще более сурово: «жестко (σκληρός – жестокий, суровый) есть слово сие» (Ин. 6, 60). Сурово потому, что предполагает жертву. Предполагает настоящий, подлинный Поступок, не рисовку, не позу, не жест. То, что Горичева называла храбростью и смелостью, и противоположное этому она презирала как «трусость»: «Иоанн Лествичник советовал ночью ходить на кладбище, чтобы ужасаться, но наша жизнь и без того доставляет состояния ужаса. Для всякого познания необходимо мужество и смирение. Я говорю об Эрнсте Юнгере, хотя и сама придерживаюсь подобной парадигмы пути, потому что без личной биографии (большинство людей живет без биографии, как пыль, как зомби) нет пути. Мне кажется, что героизм совершенно необходим нашему времени»[1].
Идея героического смирения очень характерна для Горичевой, которая смогла идти этим «странным» и «жестоким» путем, преодолеть материальное, бытовое, даже женское. «Легко» в этом смысле апеллировать к опыту святых женщин, в православном богослужении даже есть особая «формула» на этот счет: «немощь естества женскаго отложила еси…» (так говорят почти о любой женщине-подвижнице, о блаж. Ксении Петербургской, о преп. Марии Египетской). Если позволите отвлечься в сторону, то, на мой взгляд, перед мужчиной и женщиной в христианстве и стоит эта задача – мужчина преодолевает природно-инстинктивное мужское, а женщина – природно-инстинктивное женское. Это и есть путь святости.
Горичева взялась за грандиозную задачу: сочетать свою энциклопедическую, грандиозную эрудицию (она была едва ли не лучшим знатоком философской литературы своего времени, возможно – первой и лучшей, и я сомневаюсь, что сейчас есть кто-то, осведомлённее ее в этой области) и святоотеческую мысль. Сочетать, с одной стороны – Ницше, Петера Слотердайка, А. Глюксманна, Гёльдерлина, Феликса Гваттари, Лакана, Жижека, Рильке, Э. Левинаса, Хайдеггера, Гёте, Мориса Бланшо, Кафку, Жиля Делёза, Г. Маркузе, Т. Адорно, Лиотара, Ж. Деррида и так далее, и так далее, и, с другой стороны – преп. Максима Исповедника, Диониссия Ареопагита, свт. Григория Нисского, Оригена (которого она очень ценила), аскетико-богословское учение Добротолюбия (она первая на Западе издала Добротолюбие, повторив подвиг Паисия Величковского). Горичева прочувствовала постмодернизм, поняла его как трагический крик западного постхристианского человечества. Учение о «ничтожном», «малом», «смиренном» оказалось той точкой, где парадоксальным образом пересеклись святоотеческая мысль и постмодернизм.
Для святых отцов смирение – мера всех вещей, единственное, что отличает христианство от всех религий мира, единственное непостижимое и невозможное к достижению, потому что чем больше за ним гонишься, тем оно от тебя дальше, потому что Смирение есть Сам Бог. Постмодернизм констатировал смерть человека, смерть культуры, конец времени и пространства, даже сама церковь кончилась в наши дни, но в этой «кончине», парадоксальным образом, было достигнуто своеобразное смирение: «церковь в западном мире <…> потеряла власть. Эти кенозис и бесполезность могут действовать очистительно, привести к возрождению “сокровенного человека”, ничего не требующего от Бога, радующегося уже одному тому, что Бог есть»[2]. Парадоксально звучит ее диагностика: «Эпоха постмодернизма – это поистине эпоха покаяния»[3]. Постмодернизм произносит суровое слово относительно «гордой» мысли «больших систем»: «Философская мысль XIX века была мыслью гордой, бесконечно убегающей вперед»[4], и, в противоположность этому «В современной европейской мысли создается тоже нечто вроде метафизики смирения»[5]. Горичева оценивает историю философии с точки зрения категорий «гордость vs смирение»: «Наиболее далека от Кенозиса философия типа Фихте, где субъект констатирует свой собственный мир, где человеческое “Я” выделяет из себя историю и бытие, подобно пауку, выпускающему свою паутину»[6]. У работах Горичевой очень много таких оцениваний и констатаций. Она первая из христианских мыслителей дерзнула так «обличить» философию, подобно св. Екатерине, посрамившей 50 философов, как об этом повествует ее житие. Даже титулованные философы в сане – свящ. Василий Зеньковский или мученик, священник Павел Флоренский не подходили в своих оценках философии к таким граням, за которыми начинается уже стихия Духа. Это грань отрицания, как говорил Лев Карсавин – грань «жизни через смерть». Для этого нужна особая «страсть», особая тоска, которая не может удовлетвориться ничем земным. Тоска и страсть по Вечности.
Здесь пересекаются линии Горичева – Сократ: радикальный нонконформизм, радикальное сомнение, радикально «я знаю, что ничего не знаю» от человека, признанного высшей инстанцией (в то время – жрица Аполлона в Дельфах имела авторитет не меньше, чем сейчас Комитет Нобелевской премии) – самым мудрым. И, одновременно, есть еще нечто, что роднит Горичеву и Сократа: дефиниции. Что я имею в виду? Сократ прославился тем, что давал, как Адам в раю, имена – то есть видел сущность, идею вещи и искал для этого самые точные, самые верные слова, создавал непререкаемые афористичные определения. Горичева шла тем же путем, ее тексты – афористичны и «дефинитны», она дает потрясающе точные определения всему, о чем она пишет, даже если это обыденная вещь («праздник, то есть заполненное смыслом время и пространство»[7]; «Полеты в космос тем и привлекают, что в них соединяются ритуал, жертва и риск»[8] и т. д.). Также склонен был к дефинициям, к тому, чтобы «давать имена» и Ницше – любимый и очень значимый, в своем героическом трагизме, для Горичевой автор.
А. К.: В то же время мы не оригинальны про «Сократа в юбке»… Вспомним Георгия Гачева (1929–2008), одного из уникальных философов советского и постсоветского периода, каких по пальцам можно пересчитать… Гачев внес совершенно новые идеи в историю философии, в науку вообще, но знаменательно, как он сказал о своей жене, Светлане Григорьевне Семеновой: «я думал, что женившись, приобрел секретаря, а получил Сократа»… И действительно, Семенова была одна из тех, кто вернул в философское поле Николая Федорова, его «русский космизм» теперь изучают везде, в том числе и модные секулярные институции. Отталкиваясь от случая С. Г. Семеновой, да и вспоминая других женщин-философов советского и постсоветского периода (Н. В. Мотрошилова, П. П. Гайденко), мы приходим к центральному вопросу о том, как возможно философствовать, будучи женщиной. Как лично Вы пришли к философии?
К. Е.: О себе говорить в данном случае мне не хотелось бы, поскольку наш предмет разговора – бесконечно важнее моей персоны. Но достаточно сказать, что первая моя, прочитанная еще в школе, философская книга – «Русская дума. Портреты русских мыслителей» (М., 1991) Георгия Гачева с великолепными, парадоксальными иллюстрациями Юрия Селиверстова. Я болела этой книгой, я ее не просто зачитала до дыр, я перерисовывала иллюстрации, старалась представить эти черно-белые картины в красках, я ее постигала и «вширь» и «вглубь». Но внутренний мой путь в некотором роде совпадал с главным контуром пути Горичевой, как я его понимаю: постижение мира, мировой мысли и философии через оптику христианства и православия, через оптику мистического созерцания, которое даруется через Жертву и аскетический подвиг, хотя, конечно, это звучит в моем случае, наверное, едва ли не комично.
А. К.: Мне очень нравятся слова Карла Ясперса о Сократе, когда он, описывая созерцание-видение Платоном Сократа, говорит о том, что тот, любящим взором увидел последнего в «истинной сущности»: «в действительности Сократа Платон усмотрел его сущность»[9]. И далее, в той же работе «Великие философы» К. Ясперс пишет потрясающую вещь, которая для меня во-многом перекликается с известными словами митр. Антония Сурожского о подлинной встрече как реализации любви (см. его статью «Встреча»[10]): «Только современные психологи полагают, будто что-то узнают о человеке, если составляют о нем акт экспертизы. Что есть человек – светится в глазах того, кто любит его; ибо подлинная любовь ясновидяща, а не слепа. То, что Платон видел в Сократе, это действительно был Сократ – в своей идее, в зримых осуществлениях»[11]. К. Ясперс был профессиональный психиатр, а митр. Антоний Сурожский, с которым Горичева встречалась неоднократно, был практикующим врачом-хирургом. Может быть отсюда у них «хирургическая» точность выражения этой идеи. Имела ли встреча с Горичевой для Вас такое качество «зеркального отображения» – познания истины сущего?
К. Е.: Я упомянула выше о том, что увидев Горичеву первый раз, я испытала чувство невероятной близости и сродности, как к человеку, которого я знала «может быть всегда»[12]. Мне было даже неловко как-то: она человек всемирно известный, встречи с ней добиваются священники, монахи (при мне был случай, когда валаамские монахи хотели с ней встретиться, но она отказала по состоянию здоровья), многие интервьюеры требуют беседы с ней, а я – юный, тогда и вовсе не репутативный в сравнении с ней автор, почему-то вижу ее как человека, который был со мной всегда, которого я понимаю, «вижу»… Такое бывает, если узловые жизненные развороты оказались почему-то схожими. Кстати, с Горичевой меня «сроднил» вовсе не интеллектуальный базис. Она абсолютно несоизмеримо больше меня знала, понимала, видела и чувствовала. Не только я, многие по сравнению с ней, на самом деле, были интеллектуальными пигмеями. Широта ее интеллектуальных горизонтов просто ошеломляюща. Я недавно составляла список наиболее цитируемых ею авторов – на русском, французском и немецком языках. Все три языка были ей родные, по степени понимания и вникания в их смысловую ткань. Здесь не может быть никакого сравнения. Список – колоссальный. Что оказалось общим – так это опыт переживания Страдания. Горичева пережила в своей жизни абсолютно сокрушающую скорбь. Я не буду сейчас касаться ни ее, ни тем более своих биографических обстоятельств этого факта. Но эта Скорбь расширила экзистенциальные горизонты ее сознания, избавила от внутреннего «окамененного нечувствия» (понятие христианской аскетики), и тогда у человека «сердце сокрушенно и смиренно» (Пс. 50). Последнее – важнейшая вещь. Сокрушение – это не какое-то там сентиментальное сожаление о грехах (чаще всего, под этим прячется жалось к себе), нет это означает, что сердце разбито. Когда разбито сердце внешнее, тогда зажигается сердце духовное. Но цена этого очень высока: «дай кровь и приими Дух», как говорили святые отцы.
А. К.: Мой следующий вопрос касается проблемы соединения разных эпох. Известно, что мыслители XX века вели философский диалог с античностью, например, особо любимый Горичевой М. Хайдеггер написал работу о Гераклите…[13] Но сама Горичева как раз не часто цитировала, нечасто вообще ссылалась на античных авторов, кроме близких ей Диогена и киников, бывших во многом прототипами христианского юродства. И немножко Парменида и Аристотеля, в отличии от изобилия цитат из немецкой философии и поэзии… Известно, что она не расставалась с карманным изданием Рильке, много раз цитировала наизусть на немецком его и Новалиса, Гёльдерлина, фон Гофмансталя… Впрочем, Германия в философском плане явилась преемницей Греции, а тот же Мартин Хайдеггер в последних работах ставил поэзию превыше остального… Почему же мы – уже посмертно! – и это важное пояснение, – интуитивно чувствуем причастность Горичевой именно к древнегреческой традиции? Это причисление не основано только на субъективных ощущениях, на сиянии нашей любви к ней?
К. Е.: Хороший вопрос! С одной стороны, вроде бы ясно, что никто, будучи в своем уме, не станет сравнивать себя с Платоном или Сократом на полном серьезе, с другой стороны, список цитируемых авторов у того или иного мыслителя говорит о внутреннем сродстве с ними. Насколько мне известно, Горичева на Сократа не ссылалась, да и на классиков, на самих греков у нее почти не было ссылок. Ницше, который был очень дорог Горичевой, в конце жизни буквально ненавидел Сократа, можно сказать, что он создал миф о Сократе, как об изобретателе рационализма XIX в. Ницше «оперировал», так сказать, не с реальным Сократом, а с отображением своего представления о гибельности пути, по которому пошла европейская мысль, рационализировавшая живую радость бытия, убившая Бога. Впрочем, здесь стоит сказать, что в самой Германии случился трагический раскол. С одной стороны, Германия – страна мистиков, поэтов, философсов, с другой – породила, к примеру, такое явление, как тюбингенская школа теологии, которая опровергала всякую метафизику, всякое чудо, любое проявление Святаго Духа. Мы трагически похожи с Германий, Россия тоже – и катехон, и Третий Рим, и, одновременно, родина большевизма и крайнего безбожия, богоборчества.
Но ницшеанского подхода к Сократу русская философия не знала. Для тех же евразийцев Сократ имел особенное значение. Для Н. С. Трубецкого сократическая формула «познай самого себя и будь самим собой» есть формула спасения России буквально. Он полагал, что Россия, начиная со времени церковного раскола 1666 г., забыла саму себя, покорившись западопоклонству. Русской интеллигенции надо вернуться к себе, «стать самими собой». Это не означает варварского отвержения западноевропейской или какой-либо иной интеллектуальной традиции, это означает даже напротив, познание западноевропейской философии, переосмысление ее, а потом, через нее – познание исконной, самобытной русской мысли. Впрочем, последняя вне церковного и святоотеческого контекста не познаваема. Если смотреть на это глазами Горичевой, то можно интерпретировать так, что Трубецкой призывает к постмодернистской деконструкции западноевропейской мысли (ее и осуществил евразиец Г. Флоровский в своих «Путях русского богословия»), но мы, русская мысль второй половины XX в. не одолели этого задания (а Горичева – смогла и осуществила!), мы опять очаровались этой мыслью как последним криком философской моды. Мы «застреваем» на этапе познания западноевропейской мысли, вязнем в ней, и не двигаемся дальше. Запад же через постмодернизм осуществил эту программу сам – познав себя и обретя себя в нищете гиперреальности (важное понятие в философии Горичевой). Поэтому путь Горичевой – это «быть самим собой» через познание самого себя, это путь сократический, для русского человека это есть познание «всего» (у моего учителя и научного руководителя, С. М. Половинкина была книга под названием «Всё»[14], которую он ставил очень высоко). Потому что русский человек «широк», нам внятно все:
Мы любим все – и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
Причастность Горичева к сократической традиции для русской философии, на мой взгляд, определяется тем, что она, как и античные гении, была у истоков, в начале, ἐν ἀρχῇ, у корней мыслей и смыслов. Последующие философы, уже после Платона и Аристотеля, скорее решали вопросы не корней и истоков, но, обсуждали, что по этому поводу сказал тот или иной мыслитель, взвешивали, прав он был или ошибался. Сократ не был историком философии, он интересовался идеей и сутью вещей. Горичева, на мой взгляд, относится к этой традиции мысли. Кстати, не только, конечно, Сократ такой «архаичный» (ἐν ἀρχῇ) мыслитель, все великие философы, тот же Кант, к примеру, строили свой философский мир, являлись творцами новых философских миров. В этом смысле подлинный философ, любой подлинный творец, создающий новые миры смыслов или образов, занимается очень богоподобным, творческим делом. Это не значит, что подлинный творец смыслов «якает», так сказать (вспомним Фихте). Он, как художник и творец, созерцает смыслы по причастию Логосу, ему открывается мир в той или иной оптике. Он обогащает наше познание мира, дает нам прикоснуться к безграничности видения Бога.
А. К.: Бертран Рассел, который к слову заступался за Вашего главного героя – Петра Николаевича Савицкого[15], когда тот оказался снова арестован уже после возвращения к Чехословакию, после долгих лет исправительно-трудовых лагерей в СССР, писал в своей «Истории западной философии», что Сократ был психически болен, имел признаки кататонической шизофрении[16], если следовать описанию Ксенофонта и Платона… Можем ли мы назвать такие проявления в Сократе признаками дохристианского «юродства»? Может быть, это «бездействие» философа, его остановка, статика и молчание похожи на манифест блаженных, которым Татьяна Горичева уделяла большое внимание в своих работах?
К. Е.: Я думаю, что ваша интерпретация очень уместна и точна. Б. Рассел, книгу которого я очень ценю, она важна для понимания англоязычной мысли, не понял и не принял, конечно, такого «юродства»: «мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый» (1 Кор. 4, 13). Книга об истории философии Рассела – великолепный памятник настоящего английского юмора, мягкого, но абсолютно доминантного скептицизма по отношению ко всякой высшей реальности. Это самодовольство к концу книги становится просто скучным, почти нестерпимым и приторным. Впрочем, основная, так сказать «вина» Рассела не в том, что он сомневался в благоразумии Сократа, здесь он был даже прав. С точки зрения практического благоразумия Сократ вообще был человеком непрактичным, он не монетизировал, подобно Платону хотя бы, свой талант, а ведь мог бы создать какую-нибудь сократовскую академию, прославиться, да еще и денег заработать. «Грех» Рассела, на мой взгляд, в том, что он вообще сомневается в существовании Сократа: «если бы Сократа не было, его следовало бы выдумать». Это типичный ход английской мысли, для которой вообще ничего не было, ни Христа, ни Божией Матери, разве что ап. Павел был, который ловко перетолковал «иудео-христианство», создав ходовую, «товарную» версию всемирной религии. Вопрос в том, что с таким подходом мы попадаем в баню с пауками, в скучную парадную, или в столовую, где подают на завтрак овсянку и читают биржевые ведомости, и все, и больше ничего. Рассел парадоксальным образом похоронил и Сократа, да и вообще, всю философию, весь смысл занятия философией. Очень, еще раз повторюсь, типичная для английской эмпирической мысли книга. Чтобы понимать христианские категории смирения, ничтойности, «бесконечно малого», кенозиса и прочего, корневого, святоотеческого, аршин английской эмпирики нам совсем не подойдет. Эта эмпирика подойдет скорее для фактического «ощупывания» действительности, для индукции, для упорядочивания очевидного.
А. К.: Так чему Вас, уже на момент знакомства с Татьяной Михайловной Горичевой, зрелого и репутативного автора, научил путь Горичевой?
К. Е.: В отличие от Горичевой, я впутана в самую сердцевину материальных отношений мира сего, поскольку являюсь одновременно и историком философии, исследователем евразийства и – многодетной матерью, воспитывающей 5 детей. Мой путь парадоксален, поскольку я сочетаю два несовместимых жизненных пути – исследователя и многодетной матери. Это тоже, если угодно, путь «юродства», который сопровождается, не буду скрывать, поношением и презрением даже.
Я благодарна Горичевой еще и потому, что она приняла меня и мой путь, не удивившись и не усомнившись во мне. По ощущению это было похоже на общение с православными старцами. Я имела счастье несколько раз общаться с великими православными старцами. Парадокс в том, что испытанные рядом с такими людьми чувства – причастности полноте бытия, радости, легкости, как будто все твои проблемы и сомнения разрешены – были схожи с ощущениями, которые я испытывала, общаясь с Горичевой. Поэтому, увидев ее первый раз, у меня было чувство, что я ее знаю очень давно, всю жизнь. В первую очередь я ее увидела как православного философа, осуществившего это призвание до конца, так сказать, «до смерти, смерти же крестной» (Фил. 2, 8). В этом смысле она была для меня идеалом православного философа. К примеру, А. Ф. Лосев тоже дерзнул было идти этим путем, но он не вынес исправительно-трудовых лагерей, он роптал на Бога, потому что погибла его уникальная библиотека, его келия, где красиво горели свечи и пахло ладаном и проч. После лагерей он замкнулся, ушел в иронию, он мучительно десятилетиями искал душевное равновесие. Горичеву невозможно было сломать потерей чего-либо внешнего. В философии, если это истинная аскетическая философия, как я уже говорила выше, преодолевается естественно-природное и инстинктивное и появляется подлинная духовная личность, подлинная красота женского естества, уже не связанная с физическими характеристиками, это уже метафизическое женское начало.
А. К.: Коли мы уж заговорили о старчестве, мне думается, будет логично завершить наше интервью воспоминанием о том человеке, благодаря которому Горичева вошла в Вашу жизнь. Прошло почти десять лет, как Вы инициировали большую международную конференцию «Духовное наследие архим. Софрония (Сахарова) и его значение в современном мире (к 120-летию со дня рождения)» в Доме русского зарубежья им. А. Солженицына (Москва)[17], к подготовке которой Вы меня приобщили. И вот тогда я предложила участие Горичевой с ее воспоминаниями о встречах со старцем Софронием… Я очень благодарна Великобритании за то, что именно она дала возможность совершенно неимущему монаху Софронию реализовать его проект православного монастыря в графстве Эссекс… Я знаю множество людей среди европейцев, которых эта обитель просто перевернула, открыв им «внутреннего человека», потерянного в суете дней… И наш современник, выдающийся композитор Арво Пярт, чей автограф «Плача Адама» по книге «Старец Силуан» участвовал у нас на выставке, проходившей в рамках конференции, был под крылом старца Софрония многие годы…
К. Е.: Преп. Силуан говорит: «Господь научил меня держать ум во аде и не отчаиваться, и так смиряется душа моя, но это не есть еще настоящее смирение, которое неописуемо»[18]. Старец Силуан, а за ним и старец Софроний (Сахаров) говорили о двух видах смирения. Приобщение первому смирению доступно человеку, который сознательно работает над его приобретением, смиряясь делом, словом и помышлением и если молится о даровании смирения день и ночь. Высшая степень первого смирения достигается в смерти, в момент окончательного истощания: «Всем нам необходимо пройти через таинство смерти ради большего уподобления Христу»[19]. Через «истощание» даруется уподобление Истощанию Христа, потому что второе смирение – смирение Бога – непостижимо, и для человека недостижимо до конца. Оно есть истинная красота Бога, ответ на все вопросы и недоумения человека, на все философские и богословские вопрошания.
Примечания
[1] Горичева Т., Орлов Д., Секацкий А. От Эдипа к Нарциссу. Беседы. СПб.: Алетейя, 2001. С. 16. (Курсив мой – К. Е.).
[2] Горичева Т. М. О священном безумии. Христианство в современном мире. СПб.: Алетейя, 2015. С. 104–105.
[3] Горичева Т. М. О священном безумии. Указ. соч. С. 86.
[4] Там же.
[5] Горичева Т. М. Разговор о Бердяеве // Беседа. Религиозно-философский журнал. Ленинград-Париж, 1990. № 8. С. 211.
[6] Горичева Т. М. Кенозис в современной философии // Беседа. Религиозно-философский журнал. Ленинград-Париж, 1990. № 8. С. 125.
[7] Горичева Т. М. О священном безумии. Указ. соч. С. 99.
[8] Там же. С. 102.
[9] Ясперс К. Великие философы. Творческие основоположники философствования. Кн. 2. М.: Канон-плюс. 2019. С. 19.
[10] Антоний Сурожский, митр. Труды. Книга первая. М.: Издательство «Практика», 2012.
[11] Там же. С. 20.
[12] Фраза из философской сказки Людмилы Дунаевой «Дождь. Маленькая повесть» (последнее издание: М.: Никея, 2025), которая отпечатлелась каждой фразой в душе. Может быть потому, что я знала автора лично, и общение с ней имело большое значение для меня в юности, в период становления характера и мировоззрения. Книга – аллюзия на Евангелие и, одновременно, хулиганская проза о Встрече, об Одиночестве, Дружбе и о Боге, Который приходит с последним словом, завершающим книгу.
[13] Хайдеггер М. Гераклит. Начало западного мышления. Логика. Учение Гераклита о логосе». СПб.: Издательство «Владимир Даль», 2011.
[14] Половинкин С. М. Всё (опыт философской апологетики). М.: ИПО «Автор», 2004.
[15] См.: Ермишина К. Б. Петр Николаевич Савицкий (1895–1968). Истоки творчества, главные идеи, основные результаты и итоги. К 130-летию со дня рождения основоположника евразийского движения (1895–2025). М.: Директ-Медиа, 2025.
[16] См.: «Жанну д’Арк вдохновляли голоса, что представляет собой обычный симптом душевной болезни. Сократ был подвержен каталептическим трансам; во всяком случае, это представляется естественным объяснением того случая, который однажды произошел с ним, когда он был на военной службе: “Как-то утром он о чем-то задумался, и, погрузившись в свои мысли, застыл на месте, и, так как дело у него не шло на лад, он не прекращал своих поисков и все стоял и стоял. Наступил уже полдень, и люди, которым это бросалось в глаза, удивленно говорили друг другу, что Сократ с самого утра стоит на одном месте и о чем-то раздумывает. Наконец, вечером, уже поужинав, некоторые ионийцы, – дело было летом – вынесли свои подстилки на воздух, чтобы поспать в прохладе и заодно понаблюдать за Сократом, будет ли он стоять на том же месте и ночью. И оказалось, что он простоял там до рассвета и до восхода Солнца, а потом, помолившись Солнцу, ушел”» (Рассел Б. История западной философии. М.: АСТ. Т. 1. С. 73–74).
[17] См.: отзыв и ссылки на ресурсы, в том числе и англоязычные, о конференции: https://www.domrz.ru/press/news/mezhdunarodnaya_nauchno_bogoslovskaya_konferentsiya_dukhovnoe_nasledie_arkhim_sofroniya_sakharova_i_/ (дата обращения: 04.08.2026). Конференция была приурочена к празднованию 300-летию Русской православной церкви в Англии и 1000-летию русского иночества на Афоне.
[18] Софроний (Сахаров), архим. Старец Силуан. М.: Издательство «Воскресение», 1991. С. 276.
[19] Софроний (Сахаров), архим. Видеть Бога как Он есть. М.: Путем зерна, 2000. С. 37.
Анна Кузнецова – художник (член МСХ), междисциплинарный исследователь, независимый куратор, публицист. В 2016 г. начала сотрудничество с философом Татьяной Горичевой, в 2017 году сфокусировалась на теме философии животного и теологии творения, бывшими предметом особого интереса Горичевой в последние годы. Были осуществлены статьи, интервью с философом, обширная корреспонденция, публикации (в том числе после кончины Т. М. Горичевой), выставки по вышеуказанной тематике,а также видео-арт и короткометражные фильмы с участием и при поддержке Т. М. Горичевой. В настоящее время Анна Кузнецова работает над проектом мультимедийной выставки к 80-летию философа в 2027 г., а также над рукописью будущего издания памяти Татьяны Горичевой.
Ксения Ермишина – исследователь русской философии, кандидат философских наук. Автор учебника «Религиозная антропология» (М.: Издательство ПСТГУ, 2010), который выдержал несколько переизданий, автор более 80 научных статей, публикуется в журналах «Вопросы философии», «Вестник МГУ», «Вестник ПСТГУ» и других журналах. Автор монографий: «Князь Н. С. Трубецкой. Жизнь и труды» (М.: Синаксис, 2015) и «Петр Николаевич Савицкий (1895–1968). Истоки творчества, главные идеи, основные результаты и итоги» (М.: Директ-Медиа, 2025). Подготовила к изданию книги: Трубецкой Н. С. «Письма к П. П. Сувчинскому (1921–1928)» (М.: Русский путь, 2008), Устрялов Н. В. «Письма к П. П. Сувчинскому. 1926–1930» (М.: Дом Русского зарубежья им. А. Солженицына, 2010), Савицкий П. Н. «Научные задачи евразийства: Статьи и письма» (М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына, Русский путь, 2018), и др. С 2024 г. старший научный сотрудник кафедры истории русской философии философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, преподает авторские курсы, участвует в учебной и научной жизни университета. Лауреат Евразийской философской премии 2026 г. в номинации «За работу по истории русской философии» (Президентский фонд культурных инициатив, философская премия стран БРИКС).
© А. А. Кузнецова, 2026
© К. Б. Ермишина, 2026
© НП «Русская культура», 2026
