Вводный очерк Сюзанны Масси к своей книге «Живое зеркало. Пять ленинградских поэтов», написанный в 1970 году, во многом и сейчас остаётся актуальным. Точное понимание культурного и исторического контекста может дать ориентиры и в нынешней обострившейся ситуации между Россией и Западом. Её взгляд — представителя европейской культурной элиты — на процессы происходящие в мире, поможет и нам избавиться от доли провинциальности людей, погружённых исключительно в свои частные проблемы, тем более, что этот взгляд лишён высокомерия, полон любви и надежды.
****
Ленинград — это город, но в то же время и особое состояние души. Он русский, но обращён к Западу, который находится всего в нескольких милях. Он смело глядит в море, расположившись на северо‑западной окраине страны, простирающейся через полмира до самого Тихого океана. Само его существование бросает вызов и природе, и человеку. Его архитектура грандиозна, поразительна и прекрасна; это город, построенный из мечтаний, увековеченных в вечном камне.
Создание Петербурга было волей одного человека, — величайшего русского царя Петра I — но его видение воплотилось в жизнь благодаря тяжелому труду и жертвам множества тысяч русских людей. Сейчас, пережив все колоссальные разрушения нашего века, Ленинград постепенно восстанавливается и старается сохранять себя. Это не памятник западным архитекторам, помогавшим его проектировать, но памятник воображению, смелости и чувству прекрасного русского народа — государей, повелевшим строить город, и мастеровых с рабочими, воздвигавшим его. Тем, что город продолжает существовать сегодня, он обязан тому несгибаемому русскому духу, который так часто изумлял и поражал мир, — духу, знающему, как выстоять даже в невозможных испытаниях.
На Западе уже затёртым клише стало говорить о Ленинграде как о «нерусском» городе. Разумеется, это не та живописная, отсталая Россия изб и бабушек, народных пословиц и крестьян в лаптях. Он олицетворяет собой скорее высочайшие духовные и интеллектуальные стремления русской души… рывок к звёздам, прыжок через столетия, вызов Европе.
Так задумал сам Петр Великий. Это город, построенный в одно мгновение — он совсем молод, моложе Нью-Йорка. 16 мая 1703 года император поставил крест на болотистой земле у вершины Финского залива, где Нева впадает в море. Он выбрал это место исключительно из-за близости к морю и Европе. Если и думал о трудностях строительства, то лишь с той точки зрения, как он с ними справится.
Однако трудности были чрезвычайными. Острова в дельте Невы плоски, а низменные болота подвержены наводнениям. Северное расположение и испарения с топей делают климат влажным и суровым. Зима длится с ноября по апрель. Нева скована льдом на протяжении полугода. Но это не имело значения — Пётр не медлил. Сто тысяч, а возможно, и двести тысяч человек погибли при строительстве города на деревянных сваях, вбитых в зыбкую, болотистую почву — столь много людей, что, по слухам, город был построен на костях. Да и кто считал издержки или вёл статистику? Пётр желал возвести свой город немедленно, и действительно, всего через двадцать лет после того, как он начертал крест на болотах, город уже стоял. Пётр хотел, чтобы он соперничал с прекраснейшими городами Европы, и для этого приглашал лучших архитекторов, каких только мог найти. Под угрозой суровых кар он приказал своим дворянам покинуть Москву и строить в Санкт-Петербурге каменные дома.
С самого начала ему было суждено стать городом-идеей. Пётр учредил первые в России научные Академии и библиотеки. В созданные им учебные заведения он приглашал иностранных преподавателей и стремился установить близкие и прочные связи Петербурга со всем лучшим, что было на Западе. С момента своего основания и на протяжении всей дальнейшей истории этот город служил ареной для борьбы между консервативным наследием России и либеральными идеями, взращёнными европейским Просвещением.
После смерти Петра в 1725 году строительство непрерывно продолжалось. В 1741–1761 годах болота были осушены, а улицы — вымощены. Адмиралтейство с его высоким, мерцающим золотым шпилем стало центром города, от которой лучами расходились широкие проспекты. Эти три главные магистрали — Невский проспект, улица Дзержинского (прим.- Гороховая) и проспект Майорова (прим.- Вознесенский) — наряду с тремя великими каналами — Мойкой, каналом Грибоедова и Фонтанкой — образовали ядро города, к которому присоединялись другие улицы и каналы. Возводились здания в стиле барокко, а позднее — классицизма, что придавало городу строгий облик, напоминающий античную Пальмиру. Вдоль Невы были возведены знаменитые набережные из серого и розового финского гранита. Застройка распространилась на многочисленные острова — Аптекарский, Петроградский, Васильевский, Каменный, Елагин, — которые были соединены между собой каменными и деревянными наплавными мостами. (Сегодня в городе насчитывается 455 мостов.)
По мере своего роста город постепенно начинал сочетать широкие прямые проспекты со строгими и величественными зданиями, а спланированные площади — с зелёными парками, украшенными беломраморными статуями и сверкающими фонтанами. В его окрестностях, подобно ожерелью из редчайших самоцветов, возникла плеяда летних дворцов: Петергоф, Царское Село, Гатчина, Ораниенбаум, Павловск. И всё же для величия города одной архитектуры недостаточно.
Петербург-Петроград-Ленинград всегда был чем-то неизмеримо большим, чем простое собрание каменных зданий и монументов. Его окутывает атмосфера, которая беспрестанно помогает рождаться новым мечтам. Здесь — союз неба и воды: чистого неба, полного стремительных, изменчивых облаков, и воды, что движется летом и засыпает зимой, но всегда живёт подо льдом. Вода и небо отражают друг друга, и человек вечно парит между ними. Здесь — сдержанная строгость простых улиц с рядами суровых зданий, чьи богатые фасады внезапно удивляют и восхищают взор буйством цвета — жёлтые с белым, ярко-зелёные и синие, лавандовые и тёмно-красные. Здесь — мягкое, золотистое тепло летнего города, утопающего в люпинах и маках, сирени и шиповнике, чей аромат, разносимый свежим ветром с Невы, наполняет улицы и благоухает в белые ночи вечного рассвета. Каждый памятник, каждая улица говорит о прошлом, о поэзии, о музыке. Здесь чувствуешь соблазнительный зов невозможного. И если подобный город смог возникнуть там, где не должен был, — то на что же не способен человек?
Жителей такого города не отделить от него самого. Они такие, какие есть, и мыслят так, как мыслят, потому что эти картины запечатлены не только в их глазах, но и в их душах. Они поют о городе, пишут о нём, любят его. Пушкин писал:
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новой царицей
Порфироносная вдова.
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид
<…> Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный…
Медный всадник
На протяжении 200 лет (1718–1918) Санкт-Петербург был столицей России и центром всего лучшего в культуре, искусстве и науке. Один современный ленинградский поэт как-то сказал: «Узнай этот город. Здесь ты пройдёшь по стопам великих, и, поняв его, ты поймёшь Россию». Здесь родились или работали большинство величайших талантов
России XVIII, XIX и начала XX веков: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Гоголь, Достоевский, Чайковский, Бородин, Римский-Корсаков, Мусоргский, Глинка, Стравинский, Прокофьев, Шостакович, Нижинский, Павлова, Карсавина, Дягилев,
Маяковский, Блок, Есенин, Ахматова, Мандельштам, Репин, Серов, Бакст, Гончаров,Павлов и Менделеев. Можно ли назвать их город «нерусским»? Революция родилась в Петербурге, потому что нигде больше в России политические и философские идеи не процветали так, как в петербургской культурной среде.
Если Петербург не русский, то, может быть, Москва? Историк мог бы убедительно доказать, что Москва не такая русская, как древний Киев, а современный экономист — что Москва не такая русская, как современный Новосибирск. Киев был любимым старшим ребёнком, золотой мечтой, навсегда убитой монголами; Москва была средним ребёнком тринадцатого века, ревнивым и не вполне уверенным в себе. Изящным же чадом России восемнадцатого века стал Петербург.
И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман.
«Поэма без героя», Анна Ахматова
Подобно Спящей красавице, Петербург при рождении был осыпан дарами, но, похоже, нашлась и злая, ревнивая колдунья, решившая наложить на него проклятие. С самого начала на долю столь юного города выпало немало трагедий. Против него ополчилась природа. Город стал жертвой постоянных наводнений (особенно суровые пришлись на 1824 и 1924 годы), которые, случалось, сметали целые кварталы. Даже сегодня на стенах зданий можно увидеть отметки об уровне воды во время наводнений. Дважды менялось его имя. Впервые — в 1914 году, когда Николай II в порыве патриотических чувств повелел сменить немецкое «Петербург» на русское «Петроград». Затем — в 1924 году, после смерти Ленина, когда город стал Ленинградом. ««Мы хотели почтить его память», — объяснял один советский чиновник, — и отдали ему лучшее, что у нас было».
Но ещё до смерти Ленина статус города начал меняться. Для Петрограда стало трагедией (которую его жители глубоко переживают и поныне), когда в марте 1918 года Ленин решил «временно» перенести столицу обратно в Москву. В Москве революция начала приобретать иной характер. Ведь если с момента своего основания Петербург был задуман как особый город с особыми людьми, то для Москвы он оставался непреходящим символом не только всего нового и прекрасного, но и опасного. Москва так и не научилась доверять своему блистательному северному сопернику, на столь долгое время занявшему её место. А с приходом к власти Сталина — это подавленное соперничество стало смертельно опасным.
Сталин видел в Ленинграде потенциального соперника в борьбе за власть и предпринял все шаги, чтобы низвести его до уровня провинциального города. Когда столица была официально перенесена в Москву, за ней последовали и целые библиотеки. В течение 1930-х годов культурные учреждения постепенно переводились в столицу. Петербургу, колыбели русского балета, пришлось смириться с тем, что отныне более молодой Большой театр официально займёт место прославленного, исторического Императорского балета. Когда Москва стала центром распределения денежных средств, финансирование для Ленинграда начало постепенно уменьшаться, а затем и вовсе прекратилось, что фактически парализовало художественную и культурную жизнь города. За упадком в культуре последовали политические репрессии. Ленинграду было суждено стать первой жертвой кремлёвского террора, по своей жестокости не уступавшего временам Ивана Грозного.
Страшные чистки тридцатых годов начались в Ленинграде с загадочного убийства в 1934 году секретаря ленинградского обкома партии Сергея Кирова. Поначалу репрессии коснулись только членов партии, но через какое-то время массовые аресты обрушились и на молодёжь, интеллигенцию — на всех, кто проявлял хоть малейшее несогласие с режимом. Эти чистки пронеслись по России подобно страшной чуме: за время Большого террора бесследно исчезло более 13 миллионов человек — цвет целого поколения.
Однако даже сталинские репрессии 1937 года не стали концом политических испытаний для Ленинграда. Не сводя с города враждебного взгляда, Сталин назначил партийным руководителем Ленинграда одного из своих самых суровых соратников — Андрея Жданова. Жданов оставался на этом посту почти все военные годы.
Послевоенный Ленинград ещё жил воодушевлением от пережитых вместе испытаний и надеялся, что культурное послабление, начавшееся под предлогом внешней угрозы во время войны, не исчезнет с её окончанием. С 1943 года в журналах «Звезда» и «Ленинград» начали вновь понемногу печатать великую ленинградскую поэтессу Анну Ахматову, сатирика Михаила Зощенко, а также московского поэта Бориса Пастернака. Но в 1946 году рука Жданова вновь обрушилась на Ленинград, начав период жесточайшего давления и запугивания людей искусства и культуры, известный сегодня как «ждановщина». Жданов назвал Ахматову «не то монахиней, не то блудницей», журнал «Ленинград» был полностью ликвидирован, а редактором «Звезды» назначили жёсткого и бескомпромиссного функционера. Ахматову и Зощенко исключили из Союза писателей.
Но и этого оказалось недостаточно. В Москве, на глазах у Сталина, Жданов и Георгий Маленков сошлись в смертельной борьбе за власть. В августе 1948 года было объявлено о смерти Жданова. Маленков взял Ленинград под свой контроль, и последовал новый период жесточайших унижений и арестов. О суровости этой новой волны чисток можно судить по тому, что сама Ахматова в 1951–1952 годах была вынуждена писать стихи во славу Сталина. Она сделала это, но в стиле, настолько не похожем на её собственный, что было очевидно — стихи написаны под давлением. Её единственного сына арестовали. Саму её оставили на свободе, но лишили средств к существованию, и поэтессе приходилось выживать благодаря помощи друзей.
Этот период, хотя он гораздо менее известен и освещён, чем первый, был, возможно, самым безжалостным из всех ленинградских чисток. Сегодня он известен как «Ленинградское дело». И если детали междоусобной борьбы за власть, ставшей его причиной, до сих пор окутаны тайной, то её результаты — нет. Весь партийный аппарат Ленинграда был полностью уничтожен: всех его членов арестовали или казнили. Боевой дух ленинградской партийной организации был окончательно сломлен.
Вплоть до своего назначения послом СССР в Пекине в сентябре 1970 года консервативный секретарь обкома Василий Толстиков держал Ленинград в ежовых рукавицах. Суровый человек, известный в народе как «хозяин», он, по слухам, однажды сказал: «Ленинград — колыбель революции, и никому не будет позволено эту колыбель раскачивать».
* * * *
Для Ленинграда величайшей катастрофой XX века, а возможно, и всей его истории, стала немецкая блокада 1941–1944 годов. Но из этого кошмара родился всенародный подвиг, превративший трагедию в торжество духа. В течение 900 суровых и героических дней город жил в изоляции, осаждённый, голодающий, умирающий. И чудом выжил. Это было время, когда люди тысячами замерзали насмерть на улицах и в домах. В течение первых месяцев ежедневный паёк всё сокращался, пока не превратился в один-единственный кусок хлеба на человека. Изголодавшиеся дети ели пропитанную сахаром землю у разрушенных Бадаевских складов. Были съедены все погибшие кошки, собаки и голуби, и ленинградские дети росли, даже не зная, как выглядят эти животные. До сих пор их в городе очень мало.
В дни блокады Ленинград стал одной семьёй. В своей книге «900 дней» Гаррисон Солсбери цитирует студентку, писавшую: «Все мы, ленинградцы, — одна семья, крещённая чудовищной блокадой, — одна семья, единая в нашем горе, единая в нашем опыте, единая в наших надеждах и ожиданиях». Он добавляет, что некоторые даже считали, что отныне ленинградские юноши должны жениться только на ленинградских девушках — настолько они стали особыми, ни на кого не похожим людьми.
Когда всё закончилось, перед ленинградцами предстали гектары руин и ошеломляющие свидетельства катастрофы. Немцы разрушили жильё 716 тысяч человек, 526 школ, 101 музей. С карты города были стёрты Пулковская астрономическая обсерватория, Ботанический и Зоологический институты, а также значительная часть Ленинградского университета. Из 300 зданий XVIII и XIX веков, признанных памятниками истории, 187 были уничтожены, наряду с 849 заводами и 71 мостом. Но гораздо страшнее, конечно, оказались человеческие потери: во время блокады погибла треть жителей Ленинграда. Население в 1944 году сократилось, по оценкам, до 600 тысяч человек — с двух миллионов до войны.
Но в сознании тех, кто пережил эти страшные дни, родилась несокрушимая гражданская гордость. Петербург XVIII века был построен ценой тысяч жизней — его красота стала их памятником. Два столетия спустя жители Ленинграда вновь заплатили сотнями тысяч жизней, чтобы не позволить немцам осквернить и завоевать этот город. Современный Ленинград — это памятник их подвигу, и никто в городе не забывает об этом. Даже сегодня, как напоминание, на «солнечной» стороне Невского и Садовой улицы видны надписи. Аккуратно подкрашенные сине-белые буквы предупреждают: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».
Поначалу было предложено оставить дворцы в виде руин как памятник немецкому варварству, но, к счастью, этот план был отвергнут — что знаменовало победу надежды и красоты. С первых же дней после войны ленинградцы принялись восстанавливать памятники и весь город, который они так беззаветно любят. Работы, часто приостанавливаемые из-за нехватки средств, шли медленно. Эта задача художественной реконструкции, возможно, является самой амбициозной из всех когда-либо предпринятых. Мастеров специально обучали ремёслам XVIII века, находили материалы, заново осваивали полностью утраченные искусства. Планы по реставрации некоторых дворцов были рассчитаны до 2000 года и далее.
Хотя жилищный вопрос всё ещё стоит остро (население Ленинграда теперь ограничено законом, и, как и в других крупных городах СССР, для проживания здесь требуется специальное разрешение), архитекторы помнят о своей ответственности перед городом. Высота зданий здесь зависит от ширины улиц. Поэтому огромные кварталы новостроек возводятся на окраинах, образуя собой целые пригороды и жилые районы, не нарушающие архитектурного единства старой исторической части. Поэтесса Ольга Берггольц, пережившая блокаду, при виде полного разрушения дворцов Петергофа и Царского Села (ныне — город Пушкин) писала:
И вновь из пепла чёрного, отсюда,
где смерть и прах, восстанет прежний сад.
Да будет так! Я твердо верю в чудо:
ты дал мне эту веру, Ленинград.
Физическое восстановление города — не единственное чудо. Череда катастроф — чистки, война, разрушения и новые репрессии, последовавшие за ними, — едва не оборвала все культурные связи с прошлым. Период непрерывного литературного бурления и творческих открытий, выпавший на двадцатые годы в Москве и Ленинграде, довольно скоро был практически погребён и предан забвению — вместе с идеями акмеистов и футуристов. Деятели искусства всех мастей уезжали в одинокое изгнание за границу. Маяковский покончил с собой в Москве, Есенин — в Ленинграде. Цветаева вернулась из Парижа лишь для того, чтобы в нищете и отчаянии свести счёты с жизнью в Елабуге. Мандельштам погиб в лагере под Владивостоком. Книги Хлебникова, Белого, Кручёных, Заболоцкого были уничтожены.
Но оставались и те немногие, кого пощадила судьба. Для Ленинграда самой важной литературной фигурой стала Анна Ахматова, продолжавшая жить в любимом городе до самой смерти в 1966 году. Эти драгоценные единицы сами по себе были живыми связующими звеньями с прошлым. В своей великой поэме «Реквием» Ахматова писала:
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Она действительно разделила все испытания со своим народом, осталась в живых и, что самое главное, продолжала писать до самой смерти. Она и ещё несколько несломленных поэтов хранили дух Серебряного века — того плодотворного периода, что начался около 1890 года и продлился до 1920-х, — и передали его потомкам вместе со знанием и любовью к русскому литературному языку, который был почти уничтожен во время сталинских чисток. С каждым днём становится всё яснее, какую огромную роль в художественной судьбе Ленинграда сыграло мужественное решение Ахматовой остаться в родном городе.
Ибо, несмотря ни на что, Ленинград остался городом-интеллектуалом, домом для многих важнейших научных институтов Советского Союза. Ленинградский писатель живёт в атмосфере университетов и школ. Штаб-квартиры многих научных обществ СССР находятся в Ленинграде. Здесь тринадцать театров и сорок восемь музеев. Библиотека имени Салтыкова-Щедрина, основанная в 1795 году, насчитывает около двенадцати миллионов книг и множество редких рукописей.
Это по-прежнему город великих учителей, с традиционным интересом к иностранным языкам и литературе. Здесь существует давняя и прекрасная переводческая традиция: среди множества переводов с английского, находящихся в работе, — произведения По, Фроста, Милна, Байрона, Мильтона, Донна и Аллена Гинзберга, а также работы с итальянским, французским, немецким и многими языками советских республик. Ряд современных поэтов, в том числе Бродский, Кузьминский и Бетаки, начинали свой путь и до сих пор зарабатывают на жизнь в основном переводами. Естественно, что в таких условиях ленинградские писатели особенно внимательны к качеству собственного языка и чувствительны к любому размыванию своего литературного прошлого.
Пять поэтов, представленных в этой книге, — голос переходного поколения в культурной жизни Ленинграда. Почти всем им еще нет сорока; это дети войны, рожденные в период с 1936 до 1940 год. Кошмар блокады стал главным событием их детства. Это поколение, потерявшее на войне родителей и родных, пережившее голод и болезни, получившее прерывистое образование и видевшее, как все ценности предыдущего поколения — и дореволюционные, и революционные — были разрушены. Их становление пришлось на бурные послевоенные годы, когда страна не только восстанавливалась после разрушений, но и заново осмысляла пройденный путь.
В этот период мыслящая молодёжь начала упорно искать свои корни. Они обращались к древней истории России, проявляя глубокий, хотя, возможно, и нерелигиозный, интерес к иконописи и старинному русскому зодчеству. Оторванные от корней репрессиями, войной и смертями, хрупкостью семейных уз, они испытывали растущую потребность в обретении осмысленных ритуалов и возвращении к традициям. Они пытались отыскать вечные ценности в жизни и искусстве — прежде всего в русском.
Это думающее поколение ещё помнит душный воздух прошлого, но оно оказалось достаточно молодым, чтобы избежать того ледяного оцепенения и интеллектуального террора, которому подверглись их родители. У них открыты глаза, и их не так-то просто обмануть. Органы правопорядка больше не внушают того абсолютного, всепоглощающего ужаса, как было в сталинские времена; они стали просто неизбежной, привычной частью повседневной жизни. Они по-прежнему давят, нанося свои беспощадные удары, но жизнь, вопреки всему, берет свое.
В Ленинграде и во всей России — как, впрочем, и во всем западном мире — между этим поколением и старшими разверзлась глубокая пропасть. Россия, подобно Соединенным Штатам, стала страной, где половина населения моложе двадцати шести лет. Но правит этой молодежью поколение шестидесятилетних, диалог с которыми попросту невозможен. Лозунги Революции, повторенные тысячи раз, утратили свой блеск. Преданная слишком часто, Революция сама превратилась в официоз, закостенелую власть.
Все пять поэтов, представленные в этой книге, в полной мере разделили судьбу своего поколения. Они были солдатами, работали на заводах, месили грязь и снег на стройках в качестве простых рабочих. Кто-то из них ходил с геологическими экспедициями в Арктику, Среднюю Азию и к тихоокеанским границам Советского Союза. Один изучал биологию и работал гидрологом на Черном море. Было бы слишком просто — и не совсем верно — назвать их «рабочими поэтами», но и «интеллектуалами» в западном понимании этого слова они не являются. Лишь один из них получил полное университетское образование. Двое учились в технических институтах, один освоил ремесло мебельщика, другой — слесаря. Столь разный жизненный опыт и глубокое знание будней простого человека придают их стихам ту бодрость, самобытность и внутреннюю силу, которых порой так недостает современной западной литературе.
В Ленинграде сегодня творит несчётное множество поэтов самых разных поколений, однако в эту книгу вошли лишь пятеро. Выбор этот не случаен: их творчество — это срез многообразия поэтических дорог и мировоззрений, и именно они во многом определяют пути молодого поэтического поколения города. Что поражает в первую очередь — насколько они разные. Да, в их стихах можно отыскать отголоски определённых литературных влияний, но они куда менее явны, чем, скажем, тень Маяковского и Пастернака в поэзии Евтушенко и Вознесенского. Пожалуй, единственное, что их роднит, — это острое чувство своего петербургского наследия. Во всём прочем их пути в искусстве совершенно различны.
Виктор Соснора — сложный городской поэт XX столетия, стремящийся разобраться, как устроено современное общество, на чём оно держится и каково место человека в нем. Его зачастую сюрреалистичные строки пронизаны сетью сложных символов.
Глеб Горбовский, подобно Есенину, — русский деревенский парень, волею судеб заброшенный в тесные рамки города. Он обладает исконно русским чувством природы — меланхоличным, острым, проникнутым крестьянской смекалкой и порой подозрительным отношением к большому, угрожающему миру.
Александр Кушнер вдохновляется «прекрасной ясностью» акмеистов и стремится достичь её в своих стихах. Мягкий, интеллигентный поэт, он пишет ясным классическим языком, чуждым символизма и туманных иносказаний.
Иосиф Бродский, ученик Ахматовой, унаследовал от петербургской поэтической школы лучшее: отточенную элегантность образов, кристальную чистоту и музыкальность строки. В нём жив и традиционный для Петербурга интерес к западной культуре: так, он глубоко воспринял и переосмыслил поэзию английских метафизиков.
Константин Кузьминский — лирик и эстет, чей главный интерес сосредоточен на звучании и форме слова. В поисках нового поэтического языка он обращается к смелым экспериментам русских футуристов, но в то же время над ним властны «пленительные звуки» Суинберна, Байрона и Хаусмена.
Эти поэты не связаны тесными узами дружбы, но они хорошо знакомы друг с другом. Они посещают чтения коллег, следят за новинками в их творчестве, порой обмениваются советами или критическими замечаниями, но почти никогда не сходятся в вопросах творческого метода. Однако есть то, что объединяет их всех — это всепоглощающий интерес к судьбе собственной страны. Пожалуй, точнее будет сказать — к ее наследию. Они вновь подняли вечный вопрос: что есть Россия? За исключением, пожалуй, Бродского, они мало интересуются западной литературой и почти не испытывают ее влияния. И дело здесь не только в отсутствии свободных контактов с миром, но прежде всего в том, что их главная цель — постичь суть национального характера. Пользуясь историческими терминами, можно сказать, что сейчас наступило время скорее «славянофилов», нежели «западников». Эти поэты дорожат каждой крупицей художественной истории своей родины и не намерены от нее отрекаться.
Они отказываются перечеркивать достижения русского прошлого — будь то архитектура, живопись, музыка или поэзия, — и стремятся переосмыслить это наследие через фокус своего понимания двадцатого века.
Будучи плотью от плоти советского общества, они, в отличие от своих предшественников — Маяковского, Есенина или Ахматовой, — никогда не имели возможности выехать за границу. Лишь один из них, Соснора, видел западный мир собственными глазами. Зато они изъездили всю свою бескрайнюю страну и чувствуют себя как дома в самых суровых и глухих ее уголках.
Их творчество рождено из страстной любви к отечеству, к русскому слову, к народному характеру, к величию и печали родных просторов. В их художественных поисках и раздумьях не найти ничего «антисоветского» — разве только если считать «антисоветским» то, что является глубоко русским. Все они пытаются отыскать связь с ушедшей эпохой, силясь собрать оборванные нити поэтических дискуссий двадцатых и тридцатых годов, чтобы вткать их в полотно будущих споров. Поэты всецело поглощены вопросами языка, стиля и культуры, почитая их за высшую ценность. Само это слово — «культура» — постоянно звучит в их беседах: «он бескультурен», или «это человек высокой культуры», или «этот профессор приобщает нас к культуре».
Все эти поэты, говоря о себе, нередко называют себя «стариками», особенно на фоне нового, совсем юного поколения двадцатилетних. «Они добьются большего, чем я», — просто говорит об этом Кузьминский. И всё же именно они — важнейшее и, по сути, единственное звено между тем, что чудом уцелело от прошлого, и тем, что обещает стать поэзией будущего. Одной рукой они тянутся через зияющую пропасть исторических катастроф к своим предшественникам, а другой — протягивают руку тем, кто придёт за ними.
«А что нам оставалось? — сказал как-то один из них. — Наших отцов убили, учителей — тоже. Вот и приходится быть одновременно и учениками, и учителями». Некоторые из них часто выступают с чтениями, ведь они не только прекрасные поэты, но и одарённые чтецы. Другие же, по своей натуре более замкнутые, редко появляются на публике. Трое уже состоят в Союзе писателей, двое — ещё нет. Кого-то печатают охотно, кого-то — меньше, но всех их прекрасно знает и любит молодёжь города. Юноши и девушки окружают их славой, обожанием и той особой привязанностью, какая на Западе достаётся разве что популярным певцам.
Интересы этих поэтов часто тесно переплетены с устремлениями нового поколения молодых инженеров, учёных и техников — их самой преданной аудитории. Чувствуя за спиной таких слушателей, они нередко ощущают свою особую миссию, почти пророческую потребность учить. Один из поэтов объяснял это так: «Я люблю публику, с которой нужно бороться. Молодые инженеры, техники — они знают всё, и в то же время не знают ничего. Это лучшая аудитория. Можно простить незнание крестьянину или простому человеку, но не тому, кто получил образование. Я должен швырять им в головы вещи, которые трудно понять».
Поэт может позволить себе такую избирательность благодаря тому всенародному, поистине всеобщему интересу к поэзии, что существует в России. Это своего рода национальное увлечение, страсть. Поэзия — живой, насущный предмет для споров; люди яростно отстаивают свои пристрастия, с пеной у рта доказывая величие одного поэта и ничтожность другого. Пожалуй, одна из самых сложных задач для человека Запада — объяснить молодым русским наше равнодушие, отсутствие этого повседневного интереса к стихам. Они просто не могут понять, почему для нас поэзия — не предмет первой жизненной необходимости.
Возможно, отчасти разгадка кроется в мысли Солженицына: поэзия рождается из душевного томления. Она призвана облекать в слова те состояния чувств или разума, что слишком сильны или неуловимы для прозы. Сама русская доля, русская земля с её бескрайними горизонтами, суровыми зимами и коротким летом пробуждает такие эмоции, которые русский человек научился претворять в музыку и стихи. И сам язык — звучный, гибкий, с его выразительным ритмом — служит тому прекрасным подспорьем.
Поэзия здесь — привычный спутник повседневности не только для избранных, но и для широкого круга людей. Почти ежедневно в Ленинграде по радио, наряду с новостями, читают стихи. Разумеется, эта поэзия носит официальный характер, и её эстетический уровень не всегда высок. Однако сама трансляция подчеркивает значимость поэтического слова. «Русские живут поэзией», — заметил как-то один молодой ленинградский литератор. Редко встретишь образованного русского, который не мог бы на память цитировать того или иного поэта. Кое-кто спорит, утверждая, что сам по себе этот факт мало о чем говорит; что популярнее всего именно худшие из поэтов, а публика, жаждущая встреч с авторами, не в силах отличить зерна от плевел. И всё же люди стремятся воспринимать поэтов всех мастей. Для русского человека поэзия — старый добрый друг; и бессмысленно доказывать, что порой этот друг бывает простоват.
Особенность советской системы в том, что от каждого человека, помимо работы на заводе, в конторе или университете, требуется участие в культурной жизни. В школах, на предприятиях и в учреждениях поэзия предлагается как один из видов такого досуга. В Ленинграде она занимает второе место по популярности после спорта, опережая музыку, живопись и танцы. Трудно в это поверить, но сегодня в городе более шести тысяч человек пишут стихи с определённой регулярностью.
Очевидно, что сама эта цифра свидетельствует о дилетантстве большинства произведений, однако подобный энтузиазм создает огромную аудиторию для истинных талантов. Популярность поэтов такова, что их книги раскупаются в течение одного-двух дней после выхода из типографии — даже если тиражи составляют пятьдесят тысяч экземпляров и более. Все, что меньше этой цифры, считается «мизерным». Как-то раз мне вполне серьезно объясняли, что книгу одного поэта невозможно будет достать, ведь тираж был «крошечным» — всего десять тысяч копий.
Многочисленные любительские кружки поэзии собираются регулярно, чтобы все авторы могли слушать стихи друг друга, спорить и учиться. За последние десять лет из этой среды вышло около трех тысяч поэтов, чей уровень был признан достойным публикации — либо в многотиражках при заводах, либо, порой, в литературных журналах Ленинграда. К числу наиболее значимых изданий относятся ежемесячники «Звезда» и «Нева», оба — подчеркнуто консервативного толка; ежегодник «День поэзии», представляющий более широкий срез авторов; и альманах «Молодой Ленинград».
Численность таких групп варьируется от двадцати до ста человек, но чаще всего они состоят из пятидесяти-шестидесяти участников. Сегодня в Ленинграде действует около сотни подобных объединений. Члены Союза писателей выступают в роли руководителей, получая за это наставничество дополнительно от тридцати пяти до семидесяти рублей в месяц. Раз или два в месяц они встречаются со своими подопечными в заводских домах культуры или библиотеках. В большинстве своем эти кружки совершенно непрофессиональны: прийти и прочитать свои стихи может любой желающий, и способности здесь не являются мерилом. Однако личность руководителя, его пристрастия и степень вовлеченности могут стать решающим фактором в судьбе кружка и литературном успехе его участников. Увлеченный наставник может поспособствовать публикации своих учеников или содействовать их вступлению в Союз писателей. Фактически руководители сами отбирают наиболее одаренных авторов для своих кругов.
За последнее десятилетие сформировалось несколько более элитарных объединений, само членство в которых равносильно признанию и публикации. В этих избранных кругах подход сменился с простодушного «приходи и читай» на строгий вопрос: «умеешь ли ты писать и в чем твой дар?». В последние годы одним из таких влиятельных наставников стал Глеб Семёнов — поэт, чуть старше пятидесяти. Известно, что он мог проэкзаменовать сотню новичков, чтобы отобрать лишь двадцать пять. В свое время через его школу прошли Горбовский (1955–58), Соснора (1959) и Кушнер. Попасть в «группу Семенова» означало сделать важный шаг вверх по литературной лестнице. В 1969–70-х годах Семенов сосредоточил внимание на молодежи едва за двадцать, которая еще ни разу не печаталась. Его примеру последовали и другие руководители, введя своего рода негласные творческие прослушивания.
После хрущевской оттепели, начиная с 1959 года, публичные чтения, устраиваемые различными организациями, стали явлением частым. Многих еще не печатавшихся авторов приглашали выступать наравне с признанными, официальными поэтами — читать свои стихи и переводы зарубежной лирики. Эти выступления помогали новичкам обрести имя и завязать знакомства в литературных кругах. Обычным делом стала запись таких вечеров на магнитофон, так что сами поэты зачастую и не подозревали, какие именно из их произведений скопированы и пущены в народ. И хотя в Ленинграде поэтические вечера ценят высоко, здесь не встретишь того массового ажиотажа, что сопутствовал знаменитым московским выступлениям Евтушенко и Вознесенского. Аудитория здесь камернее: четыреста человек — это уже огромное собрание. Да и проходят эти встречи не в концертных залах, а в заводских клубах, театрах и библиотеках. Выступают тут тихо, зачастую стихи просто читаются с листа. Это тоже петербургская традиция: Анна Ахматова всегда выступала против театральности. Новое поколение читает эту тихую поэзию для нового поколения.
Как-то Ахматова сказала: «Вы видели Серебряный век, а они станут Золотым». Быть может, её гордому пророчеству еще суждено сбыться, однако, чтобы официально считаться поэтом, необходимо вступить в Союз писателей, ленинградское отделение которого насчитывает сейчас четыреста членов. Обычно поэта принимают туда после выхода двух книг, но есть одно — и весьма существенное — условие: его работы должны быть одобрены редакционной коллегией, целиком состоящей из членов Союза. Вступление в Союз — это прежде всего шаг вверх по социальной лестнице, символ признания. Писатель получает доступ к определенным материальным благам: он может взять ссуду до тысячи рублей в счет будущих гонораров; ему могут предоставить квартиру или финансово помочь с её приобретением; он получает право пользоваться дачей в летнем поселке Комарово на берегу Финского залива. Но жить он по-прежнему должен на доходы от публикаций, оплата за которые фиксирована и едина, будь автор знаменит или безвестен. Оригинальная поэзия оплачивается по ставке 1 рубль 40 копеек за строку, поэтический перевод — от 70 копеек до 1 рубля 40 копеек. За прозу платят 300 рублей за авторский лист (25 страниц). Кроме того, писатель может подрабатывать, сочиняя критические статьи, рецензии и стихи для газет и литературных журналов.
Самыми уважаемыми фигурами Ленинградского Союза писателей в основном являются мужчины в возрасте за пятьдесят-шестьдесят. Некоторые из них сражались на фронте. Их любовь к городу безмерна, но за редкими исключениями они крайне консервативны и настороженно относятся к переменам. Художественные взгляды этих литераторов формируются под влиянием идей социалистического реализма. В своей речи на Первом съезде советских писателей в мае 1934 года Жданов кратко сформулировал эту доктрину:
«Мы говорим, что социалистический реализм является основным методом советской художественной литературы и литературной критики, а это предполагает, что революционный романтизм должен входить в литературное творчество, как составная часть, ибо вся жизнь нашей партии, вся жизнь рабочего класса и его борьба заключается в сочетании самой суровой, самой трезвой практической работы с величайшей героикой и грандиозными перспективами».
Чтобы проиллюстрировать основные темы в поэзии социалистического реализма, стоит привести несколько примеров из творчества влиятельных членов Ленинградского союза писателей, опубликованных в «Дне поэзии» и «Молодом Ленинграде». Ключевой чертой социалистического реализма является обращение к Коммунистической партии и выражение восхищения её достижениями. Это стихотворение покойного Александра Прокофьева, возглавлявшего союз в 1954–1964 годах, под названием «Комсомолу!», разместилось на титульной странице журнала «Молодой Ленинград» в 1968 году:
Я полюбил твой путь прямой,
Мой Комсомол,
Товарищ мой.
. . . . . . . . . . . .
Многомильонный Комсомол,
Ты в грозной буре
Танки вел
За Днепр и Днестр,
За Дон и Псел,
Лицом темнея, Танки вел.
. . . . . . . . . . . .
Явил ты мужества пример — Противу «Тигров» и «Пантер»,
Противу бешенства громил
Ты, Комсомол, отважным был.
Очень важна в социалистическом реализме и гражданская гордость — своего рода «Боже, благослови Америку». Опять же приведён отрывок из стихотворения Александра Прокофьева, опубликованного в «Дне поэзии», 1968:
I rank as a Leningrader
I have been counted by you. Leningrad, I live under your protection.
May your blue skies
Be blue, so blue,
May your woods be greener With each year.
May your sun, dispensing joy,
Rise higher.
Оптимизм как важнейшая тема социалистического реализма ясно прослеживается в следующих фрагментах стихотворения Николая Брауна, напечатанного в 1968 году в журнале «День поэзии». Браун — старейшина Союза писателей и постоянный участник редколлегий литературных изданий. Название стихотворения — «Я люблю дары отдаривать».
Я люблю дары отдаривать:
Вы мне — искрой, я — костром,
Вы мне — зорькой,
Я вам — заревом,
Вы — теплинкой,
Я — теплом.
. . . . . . . . . . . .
Если мне щепоткой выдано,
Полной горстью я дарю.
. . . . . . . . . . . .
Другом в дружбе не обманутый.
Я не верю злой молве:
Если мне рука протянута,
Я протягиваю две.
В поэзии этих писателей-соцреалистов, особенно у тех, кто пережил войну, прослеживается тоска по старым добрым дням, когда ценности виделись ясными и однозначными, а мужчины были настоящими мужчинами — прежде чем молодое поколение пошло под откос. Этот дух во многом близок тому, что в США называют «тихим большинством», которое тоже с ностальгией вспоминает времена, когда, как им кажется, не существовало противоречий и сомнений в основных ценностях. В этом стихотворении Вадима Шефнера, постоянно выступающего на редакционных собраниях, слышится весёлый, народный тон и ностальгия старого бойца:
Парикмахер пехотный
Пристрастился к вину.
Он не очень охотно
Вспоминает войну.
. . . . . . . . . . . .
Ах, острижено сколько!
Стриг он как заводной,
Не под бокс, не под польку, —
Всё под ноль да под ноль.
. . . . . . . . . . . .
Ах, пехота, пехота — Строевой матерьял!..
На холмах, на болотах Он клиентов терял.
Видно, полька-канадка
Не для этих ребят, —
Под землёй в плащ-палатках Двадцать лет они спят. …Нынче грустно мне что-то, Ты налей мне, налей!..
Ах, пехота, пехота,
Царица полей!
В ленинградской школе соцреализма выделялись два основных направления. Первое — так называемая «крестьянская поэзия» с её подчеркнуто социалистическим звучанием, воспевающая простого труженика среди ликующей природы. В конце тридцатых и начале сороковых годов лишь такие стихи допускались к печати. Затем грянула война, а вместе с ней родилась школа «военной поэзии». Это были произведения доблестных солдат, по большей части людей без глубоких культурных притязаний. Они писали стихи патриотические, взывающие к долгу, облекая в рифмы свой фронтовой опыт. Среди них были Деглин, Дудин, Тарасов и Сергей Орлов — скромный, тихий поэт-фронтовик, чьи произведения, написанные в основном в середине сороковых, регулярно переиздаются и по сей день. Эти поэты-воины обладали и до сих пор обладают огромным весом в ленинградском Союзе писателей. Долгие годы «крестьянская» и «военная» лирика оставались единственными дозволенными формами поэтического слова в Ленинграде, и даже сегодня эти две школы довлеют над умами в Союзе и определяют характер литературного наставничества.
Что же касается поэзии лирической, то в период с 1946 по 1956 год она попросту перестала существовать. Более того, в 1947 году, когда гремели обличения Ахматовой, один из членов ленинградского Союза писателей безапелляционно заявил: «Я могу доложить правительству и партии, что так называемая лирическая поэзия в Ленинграде мертва».
Правительство и партия, которым адресовалось это донесение, находились, разумеется, в Москве. И чтобы постичь тайну возрождения ленинградской поэзии, необходимо осознать ту роль, которую московская лирика и московские поэты играли на советской литературной и политической сцене. Если же верить словам Александра Кушнера — «город формирует душу», — то ключ к этому пониманию следует искать в самой архитектуре.
В прямую противоположность классическому архитектурному единству Ленинграда, Москва ныне пребывает в состоянии зодческого брожения. Облик её — это облик разрастающегося современного мегаполиса. И хотя художники горько оплакивают эти перемены, старинный образ города безжалостно приносится в жертву прогрессу. Начало этому положил еще Сталин, ровнявший с землей храмы, чтобы на месте неповторимых творений, воздвигнутых трудом тысяч русских людей, обустроить парковки и плавательные бассейны. Исторический город «сорока сороков», чьи сады гармоничными кольцами обрамляли кружево бульваров, утратил самобытную красоту.
Сегодня в небесном ландшафте господствуют угрюмые тридцатиэтажные сталинские «высотки», возведенные в духе «партийной готики», и прочие небоскребы, неотличимые от зданий любого современного полиса. Целые кварталы деревянной застройки XVII, XVIII и XIX веков, которые следовало бы признать достоянием истории и бережно сохранить, были бездумно преданы огню ради этих железобетонных колоссов. Для будущих поколений это потеря невосполнимая.
Пожертвовав жемчужинами прошлого, Москва облачилась в серую маску единообразия, лишая взор тех дивных открытий, что прежде дарили душе утешение. В нынешней Москве проступает та черта неприкаянности и текучести, что свойственна многим современным городам. Старая Москва была деревянной, а дерево горит — за свою историю город выгорал дотла более семнадцати раз. Но на сей раз перемены окончательны и бесповоротны. Нынешняя Москва отливается в бетоне как монументальная витрина советского могущества.
То, что справедливо для архитектуры, верно и для души, и для её языка — поэзии. Дореволюционная Москва была прежде всего великим торговым, а не культурным центром. После революции, в двадцатые и тридцатые годы, интеллектуальный разрыв между творцами Ленинграда и Москвы становился всё более ощутимым. Это проявлялось в живописи и балете так же ярко, как и в литературе. Московская поэзия, дурная ли, благая ли, всё сильнее пропитывалась социальным сознанием. Поэты уровня Маяковского и Есенина, начинавшие в Петрограде, постепенно превращались в поэтов «московских» — певцов революции, советских идеалистов. Декламационный, по-актерски манерный стиль чтений Маяковского, взывающий к толпам и зажигающий огромные залы, позже найдет свое продолжение в творчестве Евтушенко и Вознесенского.
Этот „социальный“ пафос, тема человека в его сопричастности обществу, почти выветрившаяся в Ленинграде, неизменно питает творчество московских поэтов. В наши дни именно мастера Москвы оказались вхожи в коридоры власти. Именно они на протяжении последних пятнадцати лет завязывали международные знакомства с дипломатами и прессой; им изредка дозволялось выезжать за рубеж; к ним пришла мировая известность. В конце концов, Москва — не только столица Союза, но и святыня советской компартии. Здесь новые идеи проходят своего рода „испытание на прочность“ в строго контролируемой среде, чтобы затем, при необходимости, быть стремительно отвергнутыми. В такой столице искусство и политика не просто соседи — они сплавлены воедино. Мыслящие и чувствующие люди на всех уровнях, включая и сами партийные верхи, не могут не сознавать политической значимости художественной стороны жизни.
Московский творец чутко улавливает малейшие колебания и смены политического курса, пребывая у самых истоков, где принимаются — и пересматриваются — самые важные решения. Неизбежно и само искусство здесь пропитывается — пусть порой и неосознанно — этой вечной озабоченностью властью. Поэт, чей голос раскатывался над стадионами, внимавшими ему в слезах и восторге, не может не чувствовать своего влияния на умы слушателей. Партия же, в свою очередь, не может не видеть в таком человеке потенциальную политическую силу. За московскими литературными журналами — «Новым миром», «Литературной газетой», «Огоньком» — следят с величайшим вниманием, выискивая в них приметы новых политических веяний.
Ослабление идеологических пут, начатое в Москве при Хрущеве в 1956 году, было шагом преднамеренным и глубоко политическим. Именно московские художники стали первыми подопытными в этом осторожном эксперименте по либерализации, который партия впоследствии признала опрометчивым. Ленинград же, низведенный до положения провинциального города и официально преданный забвению, счастливо избежал столь пристального надзора. Тот факт, что город находился и продолжает находиться во власти крайне консервативного руководства, означал лишь то, что московская «оттепель» достигла невских берегов со значительным опозданием. Здесь не могло быть и речи о связях с иностранной прессой или публичности; здесь не было места зарубежным представительствам.
У художника не оставалось ни единой возможности повлиять на власть. В Ленинграде не существовало обособленного литературного сообщества, которое по своей значимости и весу могло бы сравниться с подмосковным Переделкино.
Казалось бы, подобное низведение в статусе некогда гордой столицы должно было лишить творческую жизнь всякой надежды. Однако, как ни странно, навязанная изоляция лишь помогла ленинградским мастерам сохранить высокую степень беспристрастности и независимости. Суровые жизненные обстоятельства заставили поэтов Ленинграда обратиться к вопросам формы и стиля, к вечным метаниям человеческой души, к темам жизни, смерти и любви. Их путь в искусстве стал поиском скорее индивидуальным, нежели коллективным. И эта верность индивидуальности — исконно петербургская традиция, которую Анна Ахматова неизменно поддерживала в кругу близких ей поэтов.
Первая брешь в плотной завесе соцреализма была пробита, конечно, в Москве. В 1959 году с высочайшего дозволения партии увидела свет лирика Евгения Евтушенко. Для молодых поэтов Ленинграда это стало настоящим взрывом; они и сегодня говорят: „Он был нашим проводником“, хотя с тех пор их былой восторг поутих, и ныне Евтушенко воспринимается как представитель „старшего“ поколения. Андреем Вознесенским восхищаются за его изобретательный язык и поэтическое новаторство: „У него глаз живописца и слух поэта“. Обоих изучают на лекциях по литературе, но считают поэтами „чисто московскими“, не имеющими глубоких корней или прямого влияния в Ленинграде.
Поначалу эти перемены не коснулись невских берегов. Лишь Виктор Соснора начал привлекать к себе внимание, да и то прежде в Москве, где он часто бывал и имел знаменитых друзей, таких как Николай Асеев и Лиля Брик. Однако в начале шестидесятых на авансцену стало выходить всё нынешнее созвездие молодых ленинградских поэтов. Свои первые шаги они делали не на страницах печати, а на неофициальных чтениях, которые, будучи дозволенными, начали собирать толпы слушателей в том числе среди молодой не гуманитарной интеллигенции — инженеров и ученых. Бродский, ученик Ахматовой, работал переводчиком и приходил на чтения в поэтические кружки. В 1963 году его заклеймили „тунеядцем“, бесполезным членом общества, и приговорили к пяти годам принудительных работ. По милосердному стечению обстоятельств он был освобожден уже через год.
Шло время; Соснора, Горбовский и Кушнер увидели свои стихи в печати, а вскоре были приняты в Союз писателей. Никому из них не исполнилось еще и тридцати. В ту пору, когда Кузьминский впервые читал свои переводы из Байрона и собственные стихи, звучали также голоса Дмитрия Бобышева и Евгения Рейна. Анатолий Найман, работавший над переводами итальянского лирика Леопарди, был литературным секретарем Ахматовой. Среди многих других, чьи имена впервые появились на страницах изданий, были Леонид Агеев, Владимир Уфлянд и Олег Тарутин. Всем этим поэтам тогда было немного больше двадцати.
По мере того как дышать и творить становилось легче, а дискуссии обретали свободу, начали возникать новые кружки, черпавшие вдохновение в поэтических заветах двадцатых и тридцатых годов. Писались и ставились пьесы, художники начинали проводить осторожные эксперименты и искали встреч с поэтами. Сегодня в Ленинграде творит с полдюжины на редкость одаренных и самобытных живописцев, а также несколько прозаиков, чей талант признан исключительным. Однако почти все эти мастера практически безвестны за пределами родного города.
В 1965 году вновь начали издавать Ахматову. На фоне обостренного ленинградского интереса к слову возродилось внимание к наследию и идеям русских футуристов — в особенности Хлебникова, Кручёных и Заболоцкого, а также к теоретическим изысканиям Белого. Анненский и Кузмин, Брюсов — все они обрели новых читателей. Первоначальный поиск был сосредоточен не столько на мысли, сколько на форме. Как заметил один из поэтов: «Превыше всего в Ленинграде ценилась рифма — мысли мы избегали. Главной нашей заботой был русский литературный язык». Консервативное литературоведение привыкло разделять содержание и метод. И даже самые ревностные поборники традиций в Союзе писателей допускали и порой поощряли дискуссии о многообразии творческих путей.
Ныне существует множество течений и «содружеств» (они избегают слова «школа», отвергая заложенный в нем намек на строгую иерархию). Есть неоакмеисты, среди которых наиболее заметен Кушнер. Есть «островитяне» — группа, сложившаяся под влиянием творчества Горбовского. Есть поэты-метафизики — и здесь самым одаренным и значительным остается Бродский. У него появилось множество подражателей, на которых также повлияли Пастернак и Мандельштам и, в разной степени, Ахматова. Существует и круг поэтов, именующих себя «конкретистами». В основном это совсем молодые люди лет двадцати; их «конкретная поэзия» — это описание предметов реальных, а не воображаемых. Есть и «звуковики», к числу которых принадлежит Кузьминский; они экспериментируют с языком и чистым поэтическим созвучием.
Эти содружества вольны и лишены всякой формальной организации. В их недрах не смолкают жаркие споры о достоинствах той или иной поэтической формы. Зачастую поэт одного толка читает свои стихи скептически настроенным приверженцам иного пути, и тогда дискуссия затягивается на всю ночь, выливаясь в беспощадно откровенную, порой суровую критику. Время от времени сюда наведываются молодые поэты из Москвы или Киева, дабы представить свои труды, отстоять собственные взгляды и прислушаться к голосам иной столицы.
Однако соцреализм всё еще сохраняет свое главенство. К старым партийным идеологам примкнули честолюбивые молодые выдвиженцы, преданные духу партии. Путь в печать крайне тернист, он практически закрыт для тех, кто не вхож в круг «нужных» людей. Одному поэту напористый комсомольский деятель, ведавший отбором стихов для журнала, заявил без обиняков: «Стихи у вас прекрасные — вот только мы их не напечатаем».
Поразительно, но необычайно одаренный Иосиф Бродский, чье имя ныне гремит по всему миру, до сих пор не дождался выхода книги в родном городе, хотя в альманахе «День поэзии» за 1967 и 1968 годы и промелькнули небольшие подборки его стихов, включая «Памяти Т. С. Элиота», а также публиковались переводы с польского и сербского его авторства. Жизнь его полна лишений, а сам он пребывает под гнетом бесконечных притеснений и травли.
Впрочем, до последнего времени идеологическое неприятие еще не успело отлиться в некую абсолютно глухую, непробиваемую стену. Объем и качество произведений, напечатанных в «Дне поэзии» в период с 1962 по 1969 год, заметно возросли. Разумеется, творения руководящей верхушки появлялись там с неизменной регулярностью. Однако в редакционном совете, наряду с известными именами Дудина, Прокофьева, Шефнера, Брауна, Аквилева, Поляковой и Решетова, в 1966 году появилось имя Сосноры, а в 1968-м — Кушнера. Тогда же, в шестьдесят восьмом, «День поэзии» опубликовал подборки стихов Ахматовой, Заболоцкого и Кузмина.
Впрочем, и среди наставников, и среди полноправных членов Союза писателей есть те, кто, не всегда разделяя чужие убеждения, всё же находит в себе силы внимать голосам иных, непохожих поэтов. Так, Наталия Грудинина бесстрашно выступила в защиту Бродского во время суда над ним. Всеволод Рождественский, маститый и глубоко почитаемый старый поэт, немало способствовал сохранению высокого литературного слога минувших эпох.
Татьяна Гнедич, сверстница ахматовского поколения — личность поистине исключительная. Ныне ей семьдесят; она бегло изъясняется по-французски и по-английски, хотя ни разу в жизни не покидала пределов России. Одиннадцать лет она провела в сталинских лагерях, и за два года одиночного заключения, полагаясь лишь на память, перевела с английского на русский целые песни байроновского «Дон Жуана». В последние годы она завершила сей монументальный труд, и он увидел свет в Советском Союзе. Будучи почётным членом Союза писателей, она руководила поэтическим кружком, где слушала стихи молодых, наставляла их и приобщала к тому бесценному, неуловимому опыту, что зовется «культурой».
Однако в последнее время надежды, столь ярко пылавшие в начале и середине шестидесятых, планомерно гасятся. С осени 1968 года, и особенно в минувшие два года, атмосфера в обществе заметно сгустилась. Неофициальные чтения в библиотеках и клубах, где прежде выступали непризнанные поэты, ныне под запретом. К публичному слову теперь допускаются лишь члены Союза писателей.
Главная беда по-прежнему в том, что возможностей для публикации почти нет. Краткий миг надежды промелькнул в июле 1969 года, когда начал выходить новый ежемесячник «Аврора», провозгласивший своей целью издание молодых авторов. Но к настоящему времени (1971 год) журнал, за редчайшим исключением, печатает лишь тех, кто уже прочно утвердился в рядах Союза. В начале 1970 года на посту главы ленинградского отделения Союза писателей уважаемого Даниила Гранина сменил жесткий партийный функционер консервативного толка Олег Шестинский.
Когда в 1963 году двадцатисемилетний Виктор Соснора был принят в Союз, он стал самым молодым его участником. С тех пор минуло восемь лет, а он по-прежнему остается там самым юным. Для тех, кто пишет сегодня, путь к признанию воистину тернист. В 1968 году было создано Центральное объединение поэзии, под эгидой которого Глеб Семёнов руководил значимой группой молодых поэтов, однако весной 1970-го группу распустили, и ничего подобного ей более не возникло. Нынешний глава поэтического объединения Семён Ботвинник — партийный консерватор лет сорока с небольшим. Он получил образование в Московском университете и начинал в пятидесятые годы с переводов древнерусских текстов, включая прославленное „Слово о полку Игореве“. Именно в его руках ныне сосредоточен отбор материалов для литературных альманахов.
Молодым поэтам ныне дозволено выступать с официальными чтениями лишь по приглашению самого Союза писателей, который ежемесячно устраивает вечера поэзии и музыки, либо на иных площадках, но строго под эгидой этой официальной структуры. Добиться такого приглашения — задача не из легких; прежде всего, поэт должен заручиться рекомендацией одного из членов Союза. Вслед за этим его досье подвергается тщательной проверке. Если автору стихов удается преодолеть эти два препятствия, его допускают к прослушиванию. Раз в год проводятся трехдневные чтения, отбор для которых проходит ещё более строго. Из шестидесяти или семидесяти приглашенных на прослушивание лишь десять-двенадцать человек допускаются к участию в ежемесячных вечерах. К ним могут примкнуть еще несколько представителей от наиболее значимых заводских или университетских литературных объединений, так что общее число достигает примерно тридцати. Из этих тридцати лишь трое или четверо получают приглашение выступить в конкретном месяце. В конце года четверку или пятерку лучших отбирают для специального итогового вечера.
Одному поэту после его выступления на таком вечере было сказано: «Очень недурно; пожалуй, мы разрешим вам прочесть свои стихи снова — года через полтора». К этой «новой волне» литераторов, среди которых есть весьма многообещающие таланты (всем им едва за двадцать), принадлежат: Виктор Кривулин, Виктор Ширали, Олег Охапкин, Борис Куприянов, Тамара Козлова, Сергей Стратановский, Михаил Гуревич, Виктор Топоров и Петр Чейгин.
Лишь изредка их стихи можно мельком увидеть на страницах литературных альманахов. Ни у одного из них до сих пор не вышло ни единой книги, хотя многие работают в литературной среде уже годы. Для любого неофициального поэта вопрос повседневного выживания стоит крайне остро. Стараясь не оставлять творчество и стремясь к признанию, они вынуждены перебиваться случайными заработками на черных работах. Если им очень повезет, они находят заказы на переводы, но переводческий труд требует времени и кропотливости, а оплачивается нерегулярно — порой лишь спустя годы после завершения работы. Если же поэту выпадет несчастье оставаться без официального трудоустройства в течение трех месяцев, ему грозит высылка из города.
Печально, что ныне более не существует подмостков для поэтических чтений, подобных дореволюционной «Бродячей собаке». Этот знаменитый литературный клуб на Марсовом поле некогда объединял артистическую элиту Петербурга — здесь выступали Ахматова и Кузмин. И там же 11 февраля 1915 года Маяковский эпатировал публику — всех «имеющих ванную и тёплый клозет» — продекламировав свое стихотворение «Вам!». В нем он противопоставил ужасы фронта их благополучной столичной жизни. Стихотворение завершалось строфой:
Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!
После этих слов дамы лишились чувств, а их спутники стали осыпать поэта угрозами. В 1915 году «Бродячая собака» была закрыта полицией; позже она открылась вновь, но в 1924 году была окончательно упразднена властями.
В настоящее время столь престижных мест для встреч не осталось. Однако определенные кафе приобрели популярность в среде поэтов и художников — такие, как клуб «Восток» или кафе при гостинице «Москва» (по неизвестной причине прозванное в народе «Сайгоном» и пользующееся репутацией места, кишащего осведомителями).Летом споры и встречи перемещаются в ту или иную пивную под открытым небом.
Три года назад во Дворце культуры работников пищевой промышленности прошёл вечер Мандельштама. Во время одного из поэтических чтений дискуссия достигла такого накала, что слушатели под конец вечера принялись без разбору крушить стулья о головы друг друга.
Популярные исполнители часто используют стихи этих поэтов в качестве текстов для новых песен. Александр Городницкий — известный поэт-песенник; на музыку положены слова Бродского, Сосноры и Кузьминского. Василий Соловьев-Седой, едва ли не самый прославленный ленинградский композитор (автор знаменитых «Подмосковных вечеров», изначально называвшихся «Ленинградскими»), написал музыку на стихи Горбовского. Эти песни время от времени звучат в радиоэфире. Клуб исполнителей «Серая лошадь» на короткий срок обрёл такую популярность, что билеты на их вечера было почти невозможно достать. Теперь и он закрыт.
Но здесь по-прежнему жива магия бесконечных белых ночей, чей таинственный расцвет приходится на пору с восемнадцатого по двадцать девятое июня. Эти ночи — подлинное торжество для всего города. Набережные Невы столь многолюдны, что даже в три или четыре часа пополуночи приходится прокладывать себе путь сквозь толпу. Ночь за ночью здесь собирается городская молодежь, чтобы спорить, декламировать стихи, петь и играть на гитаре. Поэты в России всегда были окружены благоговейным почитанием. Пушкин писал:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…
Всякий мыслящий человек сознает, что в вопросах бытия не бывает легких ответов, как не бывает и наций без тягостных противоречий. Пытаться отрицать очевидное — не только опрометчиво в условиях сложного современного мира, но и совершенно невозможно. Когда человек постоянно слышит одно, а видит иное, это неизбежно порождает неверие, переходящее в цинизм. Лозунги никогда не будут достаточны для поколения, которое с колыбели усвоило: жизнь не предлагает простых путей, а гибкость ума и интеллект являются единственными залогами выживания.
Сегодняшняя Россия по-прежнему остается великой державой, пребывающей в поисках самой себя. Ее величайшее достояние — как и во все времена — это необыкновенный народ с его неисчерпаемыми запасами таланта; народ, которым, как говорил Тютчев, невозможно управлять — только верить. Эти люди продолжают являть миру пример того, что мужество и жажда истины вечны. Никому не дано предугадать, где именно вспыхнет искра духовного величия. А раз это тайна, то никакое бедствие не властно погасить этот свет, пока живы хотя бы двое — один, чтобы говорить, и другой, чтобы слушать.
И пятеро поэтов, представленных в этой книге, — прежде всего художники, а не политики. Их позиция, скорее, глубоко аполитична, и каждый из них обладает самобытным, сугубо индивидуальным подходом к творчеству. Будучи плотью от плоти советского общества и не имея возможности познать иной уклад, они, тем не менее, разделяют те тревоги, которые волнуют людей искусства по всему миру. В их произведениях звучит мощный мотив пацифизма — прямое следствие осознания ими всей бессмысленности и ужасов войны. Им глубоко чужды уродство и растрата человеческих ценностей, осквернение природы и отсутствие чувства прекрасного в современной жизни. Как и все поэты на земле, они пребывают в поиске смысла — смысла собственного бытия и судьбы своей страны, — стремясь постичь красоту природы и саму природу искусства.
Возможно, величайшее достижение русской революции заключается в том, что она научила миллионы людей читать — а значит, неизбежно, и самостоятельно мыслить. Именно из таких людей состоит их аудитория — куда более восторженная и сопричастная слову художника, нежели любая публика на Западе. И круг этот отнюдь не ограничивается лишь интеллектуальной элитой: здесь можно встретить тружеников самого разного толка.
Если бы ленинградские поэты не отражали столь точно помыслы и сокровенные чувства своих слушателей, никто не стал бы тратить время, чтобы прийти и внять им. Сами же поэты — лишь видимая, сияющая вершина айсберга.
Перевод с английского Яны Лукояновой
На заставке: Львиный мостик в Петербурге. Фотография Бориса Смелова начала 1980-х.
© Сюзанна Масси, 1970
© Яна Лукоянова, перевод. 2026
© НП «Русская культура», 2026
