ПОДЕЛИТЬСЯ

Платоновский символ из начала VII кн. «Государства», наследуемый русской культурой в составе сложной архаической семантики ‘пещеры’ и таких универсалий культуры, как ‘зеркало’, ‘свет’, ‘тень’, ‘огонь’, ‘сон’, ‘игра’ и тематических комплексов, типа `люди=куклы’, ‘мир=насмешка’, ‘жизнь=театр’. В тексте трактата Дж. Бруно «О бесконечности, вселенной и мирах» содержится сонет с темой выхода ослепленного незнанием философа на ясный свет Божьей истины: «Уйдя из тесной, сумрачной пещеры, / Где заблужденье век меня томило, / Там оставляю цепи, что сдавила / На мне рука враждебная без меры» (Бруно Дж. Избранное. Самара, 2000. С. 333). «ПП» становится расхожим аргументом в моменты, когда возникает необходимость в указании на неадекватность познавательных усилий человека, на ложный характер картины мира и истории, на гносеологический иллюзионизм и релятивизм: см. рассуждения Ф. Бэкона об «идолах пещеры» (Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. М., 1971. Т. 1. С. 324–325; ср. Секст Эмпирик. Против математиков. Кн. 1, 133).

Обаяние мифологемы Платона состоит в ее образной самоочевидности, не опровержимой в приемах рационального знания, но доступной для диалога с ней на языках поэтической теологии, нестрогого философствования и эстетизованной медитации. Если, по Чаадаеву, мыслитель – это тот, кто выводит свой народ из «необъятной гробницы» исторического сиротства на свет, к открытому в будущее движению, то прежде следует уяснить, что закон подчинения судьбе не связан со светоносным началом, но есть нечто «тусклое, скрывающееся от солнечного света в подземных сферах вашего социального существования». Образы «катакомбной» судьбы русской нации являются у Герцена в его рассуждениях об ослаблении чувства национального самосознания. XIX век в прозе Достоевского дал миру впечатляющий образ «подполья», обитатели которого не желают мириться с признанием скользящих по его стенам теней за свидетельства подлинной жизни. Борьба против общих истин в пользу личного гносеологического каприза стало в русском религиозном ренессансе источником экзистенциального опыта. По Шестову, и Платон знал «подполье», оно и названо пещерой; с «подпольем» Достоевского произошла платоновская пещерная метаморфоза: явилась новая оптика зрения, и там, где все видели реальность, стали видимы только тени и призраки.

Для тех мыслителей, чьим призванием в культурном диалоге века стало «эллинское» интонирование своей голосовой партии, «ПП» показалась недостаточно архаичной. П. Флоренскому, однако, дорого было сохранить традицию пещерного символа: «Как тени, плоские схемы и проекции вещей относятся к телам, так и трехмерный мир – к истинному, – выговаривает Платон тайну пещерных созерцаний. А она ведет свое преемство из Диктийского грота на Крите – пристанища новорожденного Зевса. Тайны пещер потом неоднократно подвергались философскому исследованию, включительно до Шеллинга и Гете» (Флоренский П. А. Соч.: В 4. М., 1999. Т. 3/2. С. 103). Флоренский, который не раз указывал на «ПП» как на возможность символической гносеологии, знает и другую пещеру – довременную Утробу, где рождаются первые вещи мира и возникают прообразы живых покровов Вселенной. Философско-богословская диада ‘восхождение / нисхождение’, ставшая модной благодаря ее символистскому обоснованию в трудах Вяч. Иванова, предполагала погружение в почвенную архаику мира и мифа, чтобы подняться по сакральной оси «восходящего» богообщения к подлинному мифотворению и созиданию жизненного мира. Мэтр символизма связывает тему «ПП» с метафизикой нисхождения / восхождения, а также с темой грехопадения культуры, свободы от нее и невозможности этой свободы: «Разучиться грамоте и изгнать Муз (говоря словами Платона) – было бы только паллиативом: опять выступят письмена и их свитки отобразят снова то же неизменное умоначертание прикованных к скале узников Платоновой пещеры» (Иванов Вячеслав. Родное и Вселенское. М., 1994. С. 118).

Обращение мыслителей Европы и России к «ПП» поддерживал особый тонус гносеологической тревоги за возможности разума. Она окрашивалась в широкий спектр интонаций: от трагических до травестийных. В трактате М. Хайдеггера «Учение Платона об истине» (1942) доведена до логического конца мысль Платона о людях=куклах, «лишь частично причастных истине» (Зак. VII. 804b); так был подведен предварительный итог опыту классического рационализма, чтобы тут же вернуться к его истокам – метафоризму греческого способа мышления. Особую заслугу символа «ПП» русская философия увидела в плане истории самосознания: «Свою “Пещеру” <…> Платон высекал в самосознании человечества» (В. Эрн). Булгаков сумраку «пещерного» знания (т. е. науке) противопоставил интуитивное озарение. И. А. Ильин увидел в платоновском символе аргумент против позитивизма («Из боязни обманчивой “видимости”, фальшивого или мнимого “блуждающего огня” эти мудрые рационалисты построили себе бетонный свод над головой и создали себе таким образом гнетущую тьму» – Ильин И. А. Соч.: В 10 т. М., 1994. Т. 3. С. 212), а Б. Вышеславцев ­– форму протеста против имманентной трактовки Эроса: «Всякий “имманентизм” для Эроса невыносим и есть пребывание в пещере. Но эрос есть транс и постоянно “пребывает в трансе”. И он успокаивается лишь тогда, когда трансцендирует всю иерархию ступеней бытия и ценностей <…>» (Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. Проблема Закона и Благодати (1931). М., 1994. С. 112).

В любом случае актуальной для всех ветвей христианства остается трактовка св. Григория Нисского: «Церковь воспринимает свет истины через оконный проем, открытый пророками, и сетку наблюдений; между тем, образная стена Закона стоит отвесно, ибо Закон отбрасывает тень будущих благ, не дает узреть их реальную форму. Истина же, что пребывает вблизи образа, наблюдается позади стены. Вначале она делает Слово видимым Церкви благодаря пророкам. Но настает день, когда она с приходом Евангелия рассеивает всякое темное видение в образах, разрушая стену разделения. С этой поры воздух дома и свет неба смешиваются так, что ненужным становится более, чтобы свет, окружающий дом, проникал через окна, ибо само Солнце истины освещает все находящееся внутри ея лучом Евангелия» (На Песню Песней; Слово 5; PG 44, 865D).

Особое внимание «ПП» снискала в литературе авангарда нач. ХХ в. В рамках аналитики языка Л. Витгенштейн полагал «ПП» условием спокойного размышления («Культура и ценность», 1937; фргм. 168). Неоплатоническая мировоззренческая установка модерна не спасла образ «ПП» от акцентирования в нем контекстов одиночества и гносеологической несвободы.

 

Тексты

Алданов М. Пещера, 1930-е гг.; Блюменберг Х. Выходы из пещеры, 1989; Брюсов В. Я. Я вернулся на яркую землю, 1896; Презрение, 1990; Целение, 1904; Верные лире, 1916; К Медному всаднику, 1906; Сологуб Ф. К. Я живу в темной пещере, 1902; Оргийное безумие в вине, 1902; Булгаков С. Н. Философия хозяйства (1912). М., 1990; Замятин Е. Пещера, 1922; Иванов Вяч., Гершензон М. Переписка из двух углов. Петроград, 1921. С. 21–23; Иванов Вяч. И. Дионис и прадионисийство. Баку, 1923 (СПб., 1995); Роб-Грийе А. Топология города-призрака. Роман. 1975; Рославлев А. В пещере, 1905; Соллогуб В. А. Повести и рассказы. М., 1988. С. 341–342; Чаадаев П. Я. Статьи и письма. М., 1987. С. 142; Шестов Лев. Преодоление самоочевидностей // Современные записки. Париж, 1921. Т. 8; Уоррен Р. П. Пещера. Роман. 1959; Флоренский П. А. 1) На Маковце, 1913 – 1922 // Флоренский П. А. Соч.: В 2-х т. М., 1990. Т. 2. С. 20; 2) «Не восхищением непщева» // Богослов. вестник. М., 1915. Т. 2. С. 528; Хайдеггер М. Учение Платона об истине // Историко-философский ежегодник’86. М., 1986. С. 274; Хоакин Н. М. Пещера и тени. Роман. 1983; Эрн В. Ф. Верховное постижение Платона, 1917 // Эрн В. Ф. Соч. М., 1991.

 

Исследования

Барт Р. Расиновский человек // Р. Барт. Избранные работы. Семиотика и поэтика. М., 1989; Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. СПб., 1994. Кн. 2. С. 136–138; Исупов К. Г. «Пещера Платона» в русской традиции // Философская мысль в России: традиция и современность (Первый Российский Философский конгресс «Человек – философия – гуманизм»). СПб., 1997. С. 53–54; Кривушин Л. Т. «Символ пещеры» у Платона: миф или логос? // Универсум платоновской мысли: метафизика или недосказанный миф? Материалы III-й Платоновской конференции 11 мая 1995 г. СПб., 1995. С. 56–58; Тахо-Годи А. А. Художественно-символический смысл трактата Порфирия «О пещере нимф» // Вопросы классической филологии. М., 1976, Вып. 6. С. 3–24 (то же: Лосев А. Ф. История античной эстетики. Последние века. М., 1988. Кн. 1. С. 92–110; трактат Порфирия – там же. М., 1988. Кн. 2. С. 383–394); Топорков А. О. творческом созерцании и эстетизме // Золотое руно, 1909. № 11/12; Топоров В. Н. Пещера // Мифы народов мира: В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 311–312; Ребер Б., Роша Ф., Ди Грегорио С. Виртуальный апокалипсис или повторное посещение Платоновой пещеры? // Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб., 2000. С. 213–225; Шаховской Иоанн, архиеп. «Пещера Платона» // Иоанн (П. Д.) Шаховской. Книга свидетельств. Нью-Йорк, 1961. С. 89–91; Исрапова Ф. Х. Платоновская семантика сна-грезы в стихотворении А. Брентано «Wenn der lahme weber traumt er webe…» // Филолог. науки, 1998. № 2 . С. 88–91.

 

© Константин Исупов, 2019
© НП «Русская культура», 2019