ПОДЕЛИТЬСЯ

Юбилей — большое испытание для каждого писателя, а юбилей признанного классика — испытание для каждого славящего его поколения. Будем ли мы достойны сути написанного классиком, или сглотнём пенку славословия, доставшуюся нам от предыдущих поколений? Набор речевых штампов и стереотипов поведения в заданной обстановке выдаёт отсутствие любви. Будем ли мы славословить Фёдора Михайловича Достоевского по предписанию, или помолимся тихо, лично, о спасении его души, — выбор каждого. Сегодня, в день его смерти, солнце светило радостно, и лёгкое движение морозного воздуха сдувало снежную взвесь с деревьев. Величавость и изысканная красота зимней природа Тихвинского кладбища и поистине мармеладовская суета вокруг могилы писателя, — неизбывный контраст внутреннего и внешнего в жизни самого Федора Михайловича — опять вызвали чувство глубокой грусти. Вспомнилось, что и на смертном одре он оказался после визита к нему родной сестры Веры: «бурное объяснение… сцена с упрёками и слезами…», после которого у него горлом пошла кровь. Масштаб и величие внутри и мелочность и злосчастная случайность снаружи,- словно рок в имени и судьбе Достоевского. Это ощущение уже было описано мною в рассказе «Достоин есть» десять лет назад. Было лето и Старая Русса. Сейчас зима и Петербург, но чувство несоразмерности — то же. Не хотелось писать нечто на той же волне. Но иная волна пока не докатывает до нашего берега. А может, это и есть народная любовь? Ведь народ-то русский.

 

****

Старая Русса городок захудалый. Названий улиц в ней три десятка и всё советские: Либкнехта, Ленина, Маркса, Люксембург, — немецкие по большей части имена. Из гениев положительного толка только Бетховен и Достоевский удостоены помечать здешнее пространство. Все магазины забились в едва приметные киоски или прячутся за пыльными окнами новомодных – кирпичом наружу — пятиэтажек. Увеселительных заведений не подцензурных милиции – нет, а из подцензурных славится лишь одно — на Старорусском курорте. Из сумрака роскошных деревьев, в фимиаме целебного воздуха всплывает светящаяся надпись — «Центр досуга». На подступах к нему у главной проходной курорта обычно шумно и почти весело. Охраняют ворота молодые милиционеры не ниже офицерского чина, что возбуждает неподдельный интерес местных барышень самого разного достоинства. С питейными заведениями дело обстоит чуть лучше. Ресторанчики, типа «кафе», можно встретить в центральной части города на набережной значительно чаще, чем жителей после девяти вечера и весьма уютно обустроенными, что даже странно. Это воспринимается как привет из прошлой довоенной, а то и самой дореволюционной жизни!

Таким же приветом, даже более — фейерверком, являются здесь ежегодные Достоевские чтения, случающиеся в конце весны. На них съезжаются разные московские знаменитости, а также специалисты из Петербурга и других городов России. В Петербурге знаменитостей нет, ибо чины раздаёт только Москва, ну а остальные и вовсе — просто порядочные люди. Одним из таких людей, который, вероятно, не пропустил ни одних чтений, является правнук писателя Дмитрий Андреевич. Он хоть и живёт в Петербурге, но открыт и доверчив, как будто только что из Новгорода или Магнитогорска, или Осаки какой приехал. К этой его особенности здесь привыкли уже и в вину не ставят, — понятное дело люди учёные, благородные, всё понимают. Дмитрий Андреевич держится молодцом, как-то обречённо косит под купчика, будто извиняясь за что-то.

Деревянный дом писателя, что на набережные реки Перерытицы, знают в городе все: и образованные по виду горожане и совсем маргинального типа. Это гордость города. Он и в войну не сгорел и в половодьях не сгинул, а ведь у самой воды стоит! Все горожане любят дом Достоевского, его охраняет милиция, он под прикрытием неподалёку стоящего военкомата (тоже вот в уютном месте расположился) и множества музейных хранителей — в каждой комнате по человеку. Выверенные порядки советского музейного дела здесь в неприкосновенной святости. От этого дом выглядит ухоженным и, в идеальном совершенстве своём — лишённым жизни.
Зато в другом доме – каменном, бывшей усадьбе Беклемишевского, который не так давно передали музею, жизнь бьёт ключом. В нём то и проходят Чтения по писателю Фёдору Достоевскому. В старинном особнячке уютно: недавней ремонт радует глаз, натёртый паркет источает хвойное благоухание, три директрисы-хозяйки на вид веселы и беззаботны. В разных комнатках разговоры têt à têt, а в верхней зале с балконом, откуда открывается вид на плакучие ивы над рекой, накрыт стол для чайного фуршета с пирогами по рецепту Анны Григорьевны, — Достоевской, конечно. В этом пространстве так чудно понять вдруг, что у великого Достоевского было простое имя — Фёдор, Федя. Обычное для образованной среды величание по имени и отчеству, а именно Фёдор Михайлович делает его каким-то равным, не выше и не ниже, можно сказать, приятелем. Простота имени, отчётливо проявившаяся в этих местах, разразилась как гром среди ясного неба. В трактирах и на улицах Скотопригоньевска остались невидимые следы присутствия этого Фёдора, вместившего в себя, как-то разом всё злополучное это место. Он откликнулся на него всей сострадательной своей душой, приметив каждого, кому ближе к вечеру некуда пойти.

Приближался день Святой Троицы. Первые сумрачные тени набросили покров на землю. У ограды Георгиевской церкви остановился старенький фольцваген. Из него выскочил дедок в гимнастёрке и прямиком к барышне, задумчиво стоящей с фотоаппаратом перед запертыми воротами.
— Корреспондент? — без всяких вступлений начал он.
— Да, нет. Так, для себя снимаю — машинально ответила она.
— Нынче корреспонденты не очень интересуются трудовым народом. Мне восемьдесят пять, — вдруг брякнул он.
-Неужели? Никогда не скажешь. Вы очень хорошо выглядите, столько энергии, — оценивающе оглядывая его, призналась барышня.
-Это я ещё не брит, — лукаво прищурясь, продолжал он. Мне нельзя сейчас, у меня дело. Я тут неподалёку ферму держу — восемнадцать коров всего осталось. Со всем один управляюсь. Ни ради денег держу, ради удовольствия. Я ведь разговариваю с ними. Я и раньше две пятилетки давал. Ко мне корреспонденты ездили, а теперь никому не интересен стал.
— Одному не просто, а семья? — вежливо поинтересовалась барышня, чувствуя, что разговор соскальзывает в колею бесконечного саможаления, требующего столь же бесконечного сочувствия, у которого всенепременно есть конечная цель.
— Жена у меня в Сибири осталась, я оттуда родом. Я звал, звал её сюда – не поехала. Сын в Ленинграде, и дочка была, погибла, под поезд попала – несчастный случай. Внучка осталась. Такая трагедия…- дедок выдержал паузу и продолжил, — А меня Фёдором Павловичем зовут, можно Федя. Эх, жаль, я всё молоко развёз, я бы тебя угостил. А то поедем в гости, тут недалеко. А хочешь, я за тобой завтра заеду, у меня вишь, машина какая, — начал горячиться дедок.
— Завтра Троица, — напомнила, вдруг барышня. — Время особенное.
— Я приду свечку поставить. Про это не забываю. Наш народ всегда был боголюбив, — вдруг сбился с тона Фёдор Павлович. – Читала, небось, в газете, что Сталин наш народ спас, войну выиграл. Я тоже считаю — он святой. Канонизируют, дело решённое. Этой бы власти тоже было бы неплохо о народе подумать! Ну, так куда за тобой заехать-то, говори – совсем распалился Фёдор Павлович.

Тени от деревьев сомкнулись. Стало неприятно темно. Невидимый комариный рой пировал на ночной влаге. Двое у ограды разошлись. Стало покойно, словно кто-то благословил их выбор.

На Троицу утро выдалось чудесное — тёплое, с лёгкой прохладой. В полутёмном храме было влажно от берёзовых испарений. Народ теснился, ожидая конца литургии, после которой в этот день читаются коленопреклонённые молитвы — трогательные и печально возвышенные одновременно. Для «коленочек» в храме стелется свежескошенная трава, запах которой перемешенный с запахом ладана, остаётся вечным напоминанием этого святого дня. Достоевсковедов в храме было немного. Ради них – тех, кто всё же постоял «на коленочках», задержали немного начало Чтений в этот день. Однако общего ритма это не нарушило. Время покатилось обычной сдержанной волной, подгоняемой лишь движением мысли и небольшими амбициями. Так оно докатилось до позднего вечера, до торжественного ужина в честь трёх обладателей юбилейных дат. Одним из юбиляров, рождённым в год великой победы в сорок пятом, был и правнук писателя Дмитрий Андреевич. Многолетний директор старорусского музея Вера Ивановна строго придерживалась советской иерархической традиции: оказывать персональные почести по мере убывания вклада каждого в науку о Достоевском. Правнука чествовали последним. Этот церемониал нельзя было спутать с другим, очень популярным сегодня, организованным на американский манер, когда самая яркая «звезда» появляется последней. Всё было по справедливости: больше преуспел — первым получил. О других юбилярах – видных учёных говорили охотно с эпитетами в превосходной степени, делая паузу для закусок и танцев. Последняя пауза затянулась и, к моменту поздравления правнука, энергии поубавилось.

— Все мы хорошо знаем Дмитрия Андреевича. Он человек, который внёс большой вклад в дело организации этого музея, постоянный участник Чтений, хотя и не всегда с докладом, но всегда с большим интересом к происходящему. Что можно сказать о Дмитрии Андреевиче? Фамилия говорит за себя: Достоевский морфологически хорошо разбивается на «достоин есть»! Достойно ты, дорогой Дмитрий Андреевич, носишь эту фамилию.

Хор присутствующих одобрительно зашумел. Юбиляр засуетился, опять почувствовав тревогу за то, что надо как-то соответствовать. Следуя выбранному морфологическому контексту, он сбивчиво начал ответную речь:
— Мне припоминается, как я впервые приехал в Достоево, нет, простите, в Даровое. В Достоево в Белоруссии, я, конечно, тоже был. Так вот, когда я впервые оказался в имении родителей Фёдора Михайловича под Москвой, то нашёл там только огромный камень на месте усадьбы. Я сел на этот камень и заплакал… за весь наш род Достоевских.

Он замолчал от волнения. В минутной паузе возникло десятки вопросов, но ни одному из них не удалось обернуться сочувственной речью. В воздухе повисло: «невнятный человек – невнятная реплика».

Праздник грустно угасал, подтягивая череду забот нового дня. Дмитрий Андреевич покинул дом одним из последних. Следующий – Духов день был дождливым и резко холодным. Гости разъезжались каждый в своё время, следуя неизменным жизненным планам. Заканчивался праздник и для города, за которым он ещё вчера наблюдал из-за реки, судя о нём по светящемуся дому с колоннами и элегантным людям на балконе. Железнодорожный вокзал, конечно, не тот изящный Старорусский, который можно видеть на старинных открытках, но новый, послевоенный в стиле сталинского ампира встречал и провожал именитых гостей. Они исчезали по одному или небольшими группками, почти не оставляя следа.

Ближе к полуночи в полумраке вокзала появился нетрезвый, грязно одетый человек, чахоточно кашляющий. Он сел на скамейку, свернувшись в кокон. Почти следом за ним, вальяжно ступая, появились два молодых милиционера и направились прямо к нему. Один из них помахивал резиновой дубинкой.
— Ты что, скотина, опять нажрался! А ну, отваливай отсюда.
Человек в коконе не сразу понял, что это к нему. Пинки ногой заставили его простонать что-то в своё оправдание. Молодая женщина, лет тридцати, одна из трёх посетителей вокзальной залы оглушительно громко для этой пустыни произнесла:
— Оставьте его, он болен. Разве вы не видите? Что скучно стало, размяться решили. Он никому не мешает!
— Он мне мешает, — сплюнул милиционер. Кровь прилила к его лицу.
— Что силу девать некуда, чёртовы стражи порядка, — с напором ответила она.

Человек в обобщенном определении «бомж» поднялся и вышел вслед за парнями в форме, но вскоре вернулся. Следов побоев на нём не было. Он хрипловато, но ровно дышал, вновь сел на скамейку и вскоре впал в своё привычное оцепенение.
Звёзд в эту пасмурную ночь на исходе Духова дня на небе не было. Задувал резкий ветер, но ощутимо теплело. Последний автобус пришёл чуть позже последнего поезда на эту общую вокзальную площадь захудалого городка. Уезжали все, кому нужно уехать. Остались те, кто должен остаться.

Впервые опубликовано: Альманах «Русский мiръ»№5,2011.

 

 

На заставке: 9 февраля 2021 года. Панихида на могиле Ф.М.Достоевского на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры

 

 

 

©»Русская культура»,2021