ПОДЕЛИТЬСЯ

Щипков Александр Владимирович (Москва) – политолог, социолог религии. Родился в 1957 году в Ленинграде. Специалист в области государственно-конфессиональных отношений, журналист, кандидат философских наук; главный редактор портала «Религия и СМИ», член Совета «Общественного телевидения России» (ОТР), директор Московского центра социальных исследований, член Межсоборного присутствия РПЦ. Действительный государственный советник 3 класса. Бывший помощник Председателя Совета Федерации.
http://shchipkov.ru/

 

 

 

О чём никогда не забывают упомянуть биографы Охапкина? Верующая семья, влияние на будущего поэта бабушкиной подруги — «иоаннитки» (Евдокии Ивановны Горшковой), чем-то похожей на хрестоматийную Арину Родионовну. А ещё пение в хоре Александро-Невской Лавры и наблюдение за монастырским старчеством… Потом, много позднее, возникли неприятности из-за тесных связей с православным подпольем – арест был реален и близок. Наконец, близкое знакомство с психиатрией… Этих фактов достаточно, чтобы нарисовать образ православного отрока в огненной пещи советского режима — юродивого поэта, проводившего жизнь в стихах, молитвах и больничных палатах. Вывод: Охапкин не вполне типичный, но очень яркий пример «внутреннего эмигранта», который спасался от советской действительности в лоне русской православной традиции.
Вот такое жизнеописание. Звучит убедительно, поскольку всё сказанное — чистая правда. Но для друзей и читателей Олег Охапкин в первую очередь поэт. Один из лучших своего времени. Он стоял среди собратьев по цеху особняком, не входил ни в круг «ахматовских сирот», ни в группу Анри Волохонского, ни в группу Владимира Эрля или Виктора Кривулина. Всегда сам по себе, всегда своим путём. Часто говорят о его дружбе с Иосифом Бродским — дружбе «под куполом Смольного собора». И даже называют Охапкина учеником Бродского. Дело было в том, что Охапкин, кем только ни работавший при жизни — кочегаром, рабочим в Эрмитаже, помощником геологов и археологов — среди прочего возводил строительные леса в Смольном соборе. Там у него бывал Бродский, слушал его стихи и обронил: «Через 20 лет ты получишь Нобелевскую». Эту историю Олег мне рассказывал задолго до того, как сам Бродский стал лауреатом.
И всё же эти свидетельства ничего не объясняют. Мало ли кто к кому ходил и кто с кем дружил в Ленинграде. Кроме того, поэзия Бродского и поэзия Охапкина стилистически разнятся. Скажем, охапкинское пристрастие к державинско-ломоновской одической традиции в меньшей степени присущи его товарищу. А наивный лирический «натурализм» и вовсе не похож на язык Бродского. Тут явно другая, более глубокая связь: не сходство, но родство.
И природа этого родства в том, что и в лице Олега Охапкина, и в лице Иосифа Бродского мы имеем мастеров, идеально сочетавших модерн и традицию. Подобно Бродскому, Охапкин — архаист и новатор в одном лице. Вот та нитка, за которую действительно стоит потянуть.
Взять, например, отношение к силлабике. Охапкин был из тех немногих, кто хотел возродить в России силлабическую поэзию, более всего связанную у нас с именем Симеона Полоцкого. Причём считается, что именно с подачи Охапкина сам Бродский заинтересовался силлабикой (отсюда «К стихам», «Подражание сатирам, сочинённым Кантемиром»). Вот один пример «оживлённой» архаики.
С другой стороны, Охапкин следует державинско-тютчевской линии. Он был избран первым лауреатом Державинской премии (1995 г.) с мотивировкой: «за развитие российской оды». Получается, что Золотому веку русской поэзии Охапкин наследует через голову Серебряного и «бронзового» веков. Этим как будто ставится под сомнение тыняновский тезис о том, что традиция в поэзии передаётся через поколение. Творчество Охапкина позволяет сказать: «не всегда». Поскольку традиционность в его поэзии сильнее, устойчивее, чем это бывает в большинстве случае.
Наконец, Охапкин — автор множества стихов и поэм на религиозную тему. Прекрасное поэтическое переложение евангельской Притчи о блудном сыне заканчивается неожиданно:
………
Отец же о прошлом ни слова.
Тихонько с колен его поднял
И весело кличет слугу.
Душа его к пиру готова.
Он видит, что сын его понял,
И вот он пред сыном в долгу.

Велит привести им телёнка
Из лучших, заклать, веселиться.
И слуги не медлят. И стол
Накрыт. Господину ребёнка
Вернула чужбина. И льётся
Вино, ибо праздник настал.

Тем временем с поля усталый
Старшой возвратился и слышит
Веселье и пенье. Из слуг
Зовёт одного, чтобы малый
Сказал ему, что это пляшет
За гость и с чего это вдруг.

«То брат твой пришёл, и отец твой,
Здоровым увидев сыночка,
Телёнка из лучших заклал».
Тогда, осерчав, что наследство
Братан промотал в одиночку,
И пляшет, он прочь усвистал.

Отец же за сыном вдогонку
Поднялся и вышел из дома,
И звал его. Сын же в ответ:
«Я рад от тебя и козлёнку
Остался б, но вот мне солома
За всё от тебя на обед.

Не я ли тебе в послушанье
И службу любую работу
Работал в то время, когда
Вот этот твой сын прилежание
Имел разве к шлюхам, и квоту
Свою расточал без стыда?»

«Но, сын мой! Всегда ты со мною.
Моё ль — не твоё без изъятья?
А брат твой родной пропадал.
И вот он нашёлся. Больною
Душа была, порвано платье…
Был мёртв он, и ожил, и встал».

Старшой омрачился на эти
Слова и осклабился как-то
Невнятно. «Отец, берегись!»
Но старец молчал. Только некто
Вздохнул за спиною из плети.
Овца ли? Поди разберись.

1970

Непонятное движение-вздох за спиной у отца после предостережений старшего сына — что это? После изложения библейского сюжета следует резкий срыв в подчёркнутый психологизм, в душевную непрозрачность, романтизацию (как-никак перед нами баллада). Этот синтез довольно типичен для Охапкина.
Помимо библейских тем для него важна и петербургская, и некий поздневизантийский «аристократизм». А с другой стороны — модернистские метафоры, перекличка с Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, барочное «совмещение далековатых идей». С третьей – подчеркнуто наивный реализм, какая-то «митьковская» открытость и непосредственность. И тогда Охапкин демонстрирует восхождение к почти музыкальным вибрациям закатного неба, чувство грустного очарования вещей на фоне весеннего подъёма или осеннего замирания природы.
Что получается в совокупности? Археоавангард. Вот откуда при стилистических различиях внутреннее родство с автором «Большой элегии Джону Донну».
Традиция? Да. Но соединенная с субъективностью и новизной. Туго натянутая, как струна, которой звенеть, да не оборваться. Не законсервированная, но выпущенная на просторы времени. Это не преодоление, это обновление традиции. Это традиция как метод, а не как консервант.
И здесь тема требует некоторого расширения. Многим бросалась и бросается в глаза неопределёенность, размытость критериев, которые принято применять к спорам архаистов и новаторов, особенно в России. Так, раздумывая о хрестоматийной коллизии Карамзина и Шишкова, стоит задаться вопросом: почему первого считают новатором, а второго — замшелым консерватором? Ведь не кто иной как Карамзин решил заменить ломоносовские «штили» — «литературно грамотной» смесью галльского с нижегородским. Для этого пришлось менять славянизмы на кальки с французского, что довольно трудно назвать словотворчеством в полном смысле. Новизна, но вполне условная.
А вот Шишков с его «мокроступами» по меркам ХХ века выглядит едва ли не авангардистом. У карамзинских последователей читаем: «Пёстрые толпы сельских ореад сретаются с смуглыми ватагами пресмыкающихся фараонит». Это вместо понятного: «Деревенским девкам навстречу идут цыганки». Много подобных примеров можно найти у Юрия Тынянова в «Пушкин и его современники». Тынянов в интересах чистой науки пишет отстранённо, но мы зададимся вопросом: так ли уж это изящно и галантно? Чем карамзинизмы отличаются от шишковских «мокроступов», «гульбищ» и «ристалищ»? Пожалуй, тем, что вместо витиеватого словотворчества перед нами не менее витиеватые замены и заимствования. И ещё большой вопрос, кто больший новатор, если иметь в виду исключительно законы языка.
Конечно, в популярном изложении всегда есть желание спрямить, сгладить ситуацию. А потому школьный курс литературы умалчивает о принадлежности к кругу шишковистов таких фигур как Гавриил Державин и Иван Крылов, а к младшим архаистам — Грибоедова и Кюхельбекера.
Немало «архаики» и в творчестве русских авангардистов. И не только литературных. Фольклор – у Хлебникова и Гуро. Языческие мотивы — у Стравинского, Скрябина и Кандинского. Связь с иконными ликами у Филонова. Всё это, как и поэзия Охапкина, примеры археоавангарда. А причина этого феномена в том, что традиция и новация в искусстве находятся в крайне сложных, нелинейных отношениях, не подчиняются логике исключения «или — или». Патриархальность вполне может быть авангардна, а «модерность» заигранна и неинтересна. А в иных случаях они прекрасно дополняют друг друга, и поэзия Охапкина блестящее тому подтверждение.
Что такое археоавангард сегодня? Может быть, это знак постепенного расставания с эстетикой постмодерна, как знать. И хотя истоки этого явления уходят в ХХ век, в ближайшее время оно будет становиться всё более заметным.

 

На заставке: Мара Даугавиете. Из серии «Таруса зимой», 1986.

 

 

© Александр Щипков, 2014
© Альманах «Охапкинские чтения» №1, 2015
© НП «Русская культура», 2019