ПОДЕЛИТЬСЯ

Татьяна Ковалькова

Кто докажет, что я есть? Я разговариваю с собой, повторяя свои ответы невидимому собеседнику ещё и ещё раз, словно репетируя дурную пьесу, которая должна превратиться в скверный спектакль в виду отсутствия зрителя. Я не владею ничем, что могло бы подтвердить мое существование. Моё тело и то не принадлежит мне. Оно двигается в пространстве, руки бессмысленно хватают предметы, которым надлежит оказаться на их законных местах: скомканной бумажке – в мусорном ведре — и ноги бегут к нему, купленное мыло должно оказаться в ванной – и это уже сотый шаг по лабиринту тесных квадратных метров. Я так много знаю об одиночестве из книг и фильмов, что следовало бы давно отнестись к нему как к явлению литературному, как к фантому экзистенциальной философии и ни коем образом не относить к себе. Это было бы разумно, ведь вокруг меня люди: друзья, родственники, целые улицы людей, целые города, где мне приходиться жить. Одиночество – глупый вымысел. Человек никогда не бывает один, как бы ему этого не хотелось. И это реальнее реального, это собирает меня по частям. И вот я – собранная и экипированная – словно для битвы – исчезаю. Меня просто нет. Как доказать, что я есть?

Сегодня лето, июнь. В нашем городе это не всегда совпадает. Но сегодня мне повезло, и я иду по своей улице, отходящей от Невского проспекта, и радуюсь этому счастливому совпадению. Завтра приезжает мой друг – он из великих наших современников, о чём я знаю не из газет и телевидения. Эта увядающая четвертая власть, как и любая власть сегодня, ничего не скажет о нём. Масc-медиа промолчали бы о нём, даже если бы узнали из компетентных источников, что он великий, и что вот он здесь, потому что для них – его нет. Это не метафора. Для них он – человек невидимка. Я закупаю в гастрономе вино и овощи для кого-то невидимого. Нас обоих нет. Тревожит лишь привычка доставать из кошелька деньги и расплачиваться за товар, шутя с молоденькими продавцами, — будто это может служить доказательством моего существования.

Я выбираюсь на улицу: тепло, всё, что движется вокруг – шелестит. Весь мир издает ровное шуршание, какое производят крысы на соседней помойке. Я смотрю под ноги, боясь оступиться с тяжёлыми пакетами, и вдруг ощущаю темечком головы, что в этот мир оглушительно врывается боль. Она раскалывает воздух улицы и вырывает пакеты из моих рук.

Маленькая бледная собачонка, хромая на трёх лапах, истаяла возле меня. И вот она, безумно озираясь по сторонам, бежит к адовому потоку Невского проспекта. Я вижу рану на её боку, из которой сочится кровь. Она замешкалась среди прохожих. На нашей улице я многих узнаю в лицо – примелькались.
— Не знаете, чья это собака?
Мужчину неопрятного вида удивляет вопрос. Какое он может иметь отношение к столь незначительному объекту.
— Может быть, вы её с кем-то видели?
Женщины деловито торопятся, бросая отрицательный ответ. Я ловлю отрицание, аккумулирую и понимаю, что кроме меня здесь больше никого нет. Такси. Ветлечебница.
— Это моя собака. Нашла на улице. Мы улетаем с ней в Париж.
Врач недоверчиво смотрит на нас обеих.
— Нога ушиблена, но перелома нет, рана стрелянная, но по касательной. У неё рак молочных желёз. Нужна стерилизация. Заграница иначе не примет.
Всем этим обладает существо меньше трёх килограммов веса, семи лет от роду,- оно в полном оцепенении от своей новой участи. Ей всё равно. Она устало скалится на каждое прикосновение к себе.

Жизни осталось в ней совсем немного, но она терпеливо ждёт. Она ждёт новой беды. Я посылаю ей сигнал: жизнь, дорогая моя, нам не принадлежит. Будем сражаться. Тебе будет хорошо в нежном ко всему живому Париже. В садах там шёлковая трава и тишина. Мы будем жить в раю. У меня светлеет на душе.
Но Аси все равно (так отныне зовут мою собаку). Мысль о Париже ей чужда. Для неё есть только «сейчас». Теперь, как тогда, в Раю. Она чувствует боль и смертельную усталость – это и есть жизнь. Она мощным потоком заполняет пустоту бытия. Я чувствую этот мощный тягучий поток.
— Делаем все операции, собачью визу и французский паспорт!
Мой цинизм удивляет меня саму. Мне весело, можно сказать, что я в восторге. Я так люблю этих людей, которые вернут Асю к жизни. Я люблю весь этот мрачный город, прощаю безразличных его людей. Я живу моментом и не хочу знать о том, что бывает «завтра».

Через три часа на полу в моей квартире, у стопок книг, лежит сумка. В ней Ася с посеребренным брюхом вместо пластыря. Она словно мертвая. Концентрат страдания на килограмм этого тельца повергает в молчание,- так это очевидно. До отлёта четыре дня.

До отлёта один день. Асю помыли. Она стала пробовать пищу, опробовала и родную землю, напоследок. На ласку пытается огрызаться, словно осознав, что кошмар жизни ещё не кончен.

Едем в аэропорт. Ася в просторном пластиковом бункере. У меня на душе покой.
Третий день дома, в Париже. У французов всё точно: моей Асе 9 лет, у неё ещё одна не удаленная опухоль и катаракта. На последней прогулке она даже покаталась на травке. Благословенная французская земля!

Каждую ночь Ася кричит и стонет, а утром смотрит на меня своими слепнущими глазами от туда, где времени нет. Жизнь возвращается к ней незаметно, лёгкой прохладой. Я счастлива. Мы вместе, мы дышим синхронно. Я есть.

2011

На заставке:С.С.Каплан. Набережная Мойки во время дождя. 1958. Цв.линогравюра