ПОДЕЛИТЬСЯ

Татьяна Ковалькова

 

Нина лежала в гробу, чуть склонив голову набок. Красивая шёлковая косынка странно обрамляла лицо. Оно вновь было молодым, лишь утончилось. Печать последнего выдоха ещё была на челе её. Скорбная печаль лежала на нём. Эта скорбь не редко набегала на её всегда смеющееся лицо, но лишь на миг. Теперь же она сковала его навсегда.

Ритуальным полукругом, опасливо, стояли вокруг гроба поклонники поэтического таланта её мужа. Своих друзей у неё было мало. Плохо знакомые между собой, сейчас они представляли нечто целое. Один на всех извиняющийся вид отличал эту группу.

Муж Нины сидел на скамье вместе с семьёй брата напротив гроба. Не привыкший к условностям он чувствовал неловкость. Предписанная роль вдовца его явно тяготила. Свободный гений не выносил смерти или, как там это лучше назвать? Мертвое тело его явно не вдохновляло. Он нервно отворачивал лицо всякий раз, когда приходилось взглянуть перед собой.

Сарказм исказил его всё еще красивое и гордое лицо.
Ты, близлежащий, женщина, ты враг ближайший. Ты – моя окаменелость.
И далее:… и в «до свиданье» веточку омелы. И в конце стиха: Мы в жизни не сумели умереть, жить в смерти — сверхъестественная роскошь.

Жуть комом всплыла в груди вместе с обрывками этих строк, обращённых когда-то к ней, к Нине, как всплывает она при виде детской игры «в ножички».
Досада сменила надменность во всём его облике. Он вдруг — на минуту — предстал жалким и очень пожилым человеком. Она всегда раздражала его: восторженностью, суетливостью, приятностью вместо красоты. Но, больше всего она раздражала его своей заботой, без которой он не мог жить.

Печально-романтическая музыка, зазвучавшая вдруг неоткуда, чуть согрела это холодное пространство. Что-то из Шумана или Шопена. По залу пробежал лёгкий ветерок, совсем тонкий, как сквозняк.

Невысокого роста дама с обкомовской выправкой весьма искусно импровизировала на тему личных достоинств умершей. Тихая музыка всё звучала. К её красивому голосу только один человек решился добавить свой голос. Слов оказалось не много и все они были о том, что все присутствующие очень благодарны Нине за то, что она была настоящим другом и помощницей гения, его верным Ангелом-хранителем, и как жаль, что болезнь так рано оборвала её жизнь.

Прощание шло под ту же музыку, без целования, как это принято в храме. Каждый торжественно подходил и клал руку на край гроба, смотря на лицо почившей. Нарушить этот запущенный ритуал было невозможно без привлечения внимания. Никто и не нарушил, боясь показаться сентиментальным. Её муж к гробу не подошёл и выскользнул из залы в первый же приличествующей случаю момент – на воздух, покурить. Там, на свежем воздухе он любезно принимал соболезнования, кротко улыбаясь благодарной улыбкой.

Когда десять лет назад она заболела, он ей сказал такие слова: ты искала работу – вот она у тебя есть. Бороться с болезнью — это работа. И он ей посоветовал вести дневник. Он ненавидел реальность, но любил постигать внутренний смысл вещей, в чём был подобен кусту омелы, питающемуся чужой жизнью. И она вела дневник — изо дня в день, описывая свою борьбу. Вначале писала она о том, что паника мешает цветению сил. Глубина жизни, похоже, равна или есть глубина смерти, то есть бесконечна. Конечная бесконечность. Её охватило сильнейшее чувство превращения: вокруг и внутри, всё время хотелось озираться по сторонам, чтобы что-то увидеть. Но виделось совсем немногое. Он панике не поддался: «враг увидал достойного врага», «крепи паруса». Она благодарно поверила, привычно восклицая: да здравствует сад, весна и цветы, он мой главный и единственный защитник. Его имя лучится. У меня много времени. Мне нечего унывать. «Всё нормально – говорю я ему, ясному как утро. – Всё всегда нормально – отвечает мне утро – он, победитель». Я здесь, я сейчас, я есть.

И она всё видит, всё замечает. Вот халатик на спинке больничной кровати. Его очертания всегда изящны – вот ткань, о которой можно сказать – грациозна! Надета она или сама по себе – в характере. Сто поз у этого «китайца»! Тысяча слов! Зелёные символы. Лепестки слив вытканы золотом и алым. Но слив – нету, пора вечной весны, задумчивость над веслом. Лодка скользит по зелёному шёлку, может быть, сумерек… Она подробно описывает счастливые дни, чтоб потом, когда станет хуже, переигрывать их, как пластинку.

«У него было плохо с сердцем. Наверное, но-шпу не принял. Вот беда, что ж это такое. А я ему не помогаю, а сижу тут в больнице. Но всё, всё, с субботы я дома и буду его холить и лелеять, сварю свекольничек, нажарю мясца, всего-всего, покормлю его вкусненько».

О полной гибели всерьёз речь пока не идёт. Она с его лёгкой руки в Швейцарии. Женевское озеро, горы и его настоящая, быть может, любовь. Она нужна, раз он проявляет столько внимания. Как он там выдержит без неё ещё неделю, не ясно. Будет ходить голодный; одинокий, как волк, совсем одичает. Интересно, что сказал ему Фрэнк Рив. Может быть, сумеет что-то опубликовать? Мысли всё роятся, роятся. А под платочкам отрастают волосы. Волосы – это её гордость, сила и красота.

Нет, нет, лучше не вспоминать, то страшное утро, когда она впервые рассталась со своей пшенично-серебристой косой в два кольца обвивавших её голову. Она обрезала её ножом, чтобы не сойти с ума. Он так презирал трюизмы и банальности, слова такие «я люблю тебя» и «не судьба», что упиваясь ими, говорил «не верю».

И в подтвержденье слов не к шлюхам уходил, а приводил их в дом, где всё в нём облюбовано, обласкано её руками. Приказывал служить. Так он с реальностью боролся, ложь обличал, и тайный смысл вещей наружу выводил. Артист, что скажешь! И сонм поклонников, поклонниц средь которых и критики случались, могли разумно это объяснить, хоть так: что безысходность, мол, в душе его шипами высокомерия нас от него отрезала. Но в то же время, эта безысходность и убеждённость, что «Я сам в себе. Всё остальное — Слово, осмысленное, смертное, как вещь» — уже есть право судить действительность по самой этой высокой мере. Что бедной Гретхен, нашей бедной Нине, с её действительным добром, которое в тушёной с баклажаном сёмге заключено, тут делать? И в этом вся вина. Он ненасытен – голодный демон, волк своих желаний, конь красный своего презренья и белый пудель-оборотень тьмы. Он так невинен в своём стремленье к чистому белью и вкусной пище на каждый день, что если не случись того или другого, то мелкими придирками измучит, в сердцах бросая игрушки на пол. Ну, разве не очарованье? И его здоровье под большой угрозой уже давно, лет сто. Кто ж осудит? Она и не судила. Давно забыла косу золотую и всё простила.

Цюрих. Хозяева отеля слушают песни на его стихи, на русском, кажется. Остаётся ритм. Вот речка Лимат, вниз по течению которой есть церковь с фресками Шагала. Так чудесно бродить одной. Молчание и речь внушают впечатленье. Здесь особая теплота во всём. На родине – холоднее в жизни. Что-то есть «за» событиями всегда. Видимо, есть, не то, что касается тебя лично, хотя это ты, с тобой происходит. Как плохо написанная буква имеет за собой другую, идеальную букву.
Так она рассуждает в последний день прежней жизни. Она здесь и сейчас и день её счастлив. Завтра – на работу, наконец,- больница.

Оперировать взялись только дома. Как он там бедный голодный, и болячка эта так не к месту; а он терпит. Он посылает ей лучи и энергию! Он верит, что это ненадолго. И ей кажется странным соображение, что жизнь кончается в расцвете её прелести и понимания.
А ей хотелось быть много дней возле него и с котейкой вместе; и читать, и переводить с французского. И готовить еду, и ремонтировать квартиру. И сад украшать… Каким он сразу станет заброшенным, печальным. Болезнь должна уйти совсем. Нельзя ей дать победить. Ради всего, что есть на свете, что она любит. Ради мамы, ради него, ради кисы, ради Ленки, ради сада и домика на Мшинской.

Первое лето сад без неё: ах, если б бедным кабачкам хватило влаги! И огурцам! Я была бы так счастлива, так рада! Боже ж ты мой, как же там всё заросло! Эх, как бы там дорожки-то прокосить бы! Приедем – трава по пояс! Если приедем. Боже ж ты мой, надо как-то спасаться, милые вы мои. Одуваны там сейчас гроздьями цветут, наверное, и цвет набрала айва. А уж нарциссы-молодцы стройно белеются! Интересно, пчела-опылитель летает в такую погоду? Должна. Василиску уже тля лопает, наверняка. А уж калину – точно облопала всю. Жимолость только, может быть, выдержит моё отсутствие, да смородина. Яблоньки бедные цветут тихонько, никто их не похвалит. Гусеницу не изловит. Беда, да и всё.

По началу, этих операций будет по нескольку в год, потом реже. А между ними: гимнастика цигун, прогулки, таблетки, обследования, магазины, сантехники, походы в секондхенд и готовка, бесконечная готовка – духота. Её бедный «мамик», ей уже за восемьдесят, друзья — всё с ней, рядом.

Тело бренно, но дух свободен. Борьба не столько за жизнь, сколько за свободу духа. Может быть жизнь – это и есть свобода. А смерть -? Вот храм. Не зайти ли? В церкви приятно, мило, чуть душно, почти пусто. Обошла все иконы, нашла три приемлемых для себя образа. Один тёмный и неизвестный, потом копия Тихвинской Богоматери и образ Николая-чудотворца. Красиво выглядят двухрублёвые свечки, тонкие и изящные, хорошего желтоватого цвета. Солнце светит косо в круглые окна вверху. У этого дня есть и ещё одна яркая деталь: красные райские яблочки у соседнего дома, как в икебане на выставке Кавати, краснобокие, желтобокие.
Она видела себя как бы со стороны – в плаще коричневом и платке светлом.

Креститься она не пришла.

На исходе второй год её болезни, как и его терпение и благородство. Он её не называет никак. У неё нет имени, ну разве что, жено. «Мсти, жено, мне, что ты со мной теперь». Наступил ноябрь, ноябрь во всём. Это в стихах. А в общих квадратных метрах — тесных и пыльных от картин и книг – его стократное «ты меня угробить хочешь»! Понять он уже не пытается. Ему плохо — это всё, что он знает. Завтра надо везти его к зубному. А у неё самой всё болит, душно, нервно, выспаться невозможно. В лёгких копится слизь. Нет отрады!
По телевизору программа о ЛИТО восьмидесятых. Снято мало, да и того посмотреть толком не удалось. Каким он был тогда – фантастика. От того времени ничего не осталось. Об этом рассказать невозможно. Сейчас он в волнении по своему запору, и это повторяется регулярно. Звонила мама: нашла фотографии, где она — её Нина хорошо выглядит, и плачет.

Сегодня Прощёное воскресенье. «Прости ты меня, свет белый». Губы сегодня голубоваты. Но есть и хорошее. Ещё хозяйка дома! Киска миленькая любит! И выспалась – кайф! Спи, дружочек, спи крепко, до утра!
Опять больница. Палата номер двадцать. А у него всё хорошо, есть борщ, всё прибрано Натальей.

Вот и июнь. Прохладно, дожди. Она на даче, в своём саду, но с мамой. Готовить не может, всё больше лежит. Он не едет, ждёт потепления. Всё же на один день приехал, навестить. Шлёт ему сообщения на пейджир: Понемногу приживаемся. Всё в порядке. Целую. Нина; С дыханием также плохо.ц.Н.; Много милых цветочков, но душно.ц.Н.; Прячусь от жары в доме. Прилетел дятел.ц.Н.; Воздух свежий, дышать полегче.ц.Н.; Готовимся к отъезду. Сильный дождь.ц.Н.

По возвращении домой посылает сообщения друзьям: Без перемен; Некоторые книги у меня тоже вечно под диваном; Красота! Подписи нигде нет. Все помнят, что это она- Нина.
Первое сентября, семь утра, подруге: Сплю, не буди. Через пол часа её не стало.
Она лежала в гробу, чуть склонив голову на бок, как уснула. Скорбная печаль лежала на её лице. Она так и не дождалась любви.

2011