ПОДЕЛИТЬСЯ

Больше всего человек хочет, чтобы его помнили. Не зная часа смерти, он владеет «вечностью». Земная вечность — лукавое мудрование. Начало её в зыбкой тайне младенчества, образ и время которого человек будет опре­делять и восстанавливать в памяти до самой смерти. Смерть другая тайна, не точка, но начало иного отсчёта времени. Две даты, между которыми по­местится жизнь, не смогут отобразить ничего, кроме протяжённости, но и она несовершенное определение времени. А далее — память живых, вре­мя, которое будет жить имя ушедшего, будут востребованными его дела, со­хранится могильный холм, — лишь это в соединении с мёртвыми цифрами определит земную вечность. Время умножает время. Блаженный Августин писал о его тройственности, когда в душе человека приходят в действие «чаяние, созерцание и воспоминание», соединяющие настоящее буду­щего, настоящее настоящего и настоящее прошлого. Но человек привык це­нить только настоящее и ожидать будущее. Прошлое — неудобоносимый груз. В нём след печали, стыда, вины, разочарований, — одним словом, всего того, что омрачает настоящее, и потому оно легко предаётся забвению. Но нет ни одной части времени, которое онтологически не мы сами. И наше «насто­ящее оказывается временем только потому, что оно уходит в прошлое» (Блаж. Августин). И только тогда мы начинаем ощущать и понимать цен­ность умноженного времени.

В нашей жизни немало мест, где зияют разрушительные дыры разо­мкнутого времени, но самая трагическая и ничем не прикрытая картина от­крывается на заброшенном, забытом людьми кладбище. Особо масштаб­ные утраты мемориальной культуры произошли в XX веке — в советскую эпоху, отказавшуюся от сложившегося тысячелетнего уклада русской жиз­ни и не предложившую человеку почти ниче­го взамен. Новое общество только начинает понимать всю глубину утрат. Но цивилизация, ощутившая дух научно-технического прогресса, всё равно будет поглощена настоящим и устремлена в будущее. И лишь извечная мечта о счастье, о преодолении страданий и боязнь бесследного исчезновения с земли может стать пово­дом для граждан нового времени оглянуться назад. Туда — где остались родители. Туда — где сохранилось ещё кладбище — остановленное мгновение, безмолвное ожидаю­щее селение, «место для складывания».

Русское кладбище, в сложившемся для современного жителя виде и понимании, формируется с принятием на Руси православия и возникает вначале в двойном образе «погоста» — постоялый двор, постепенно перерастающий в селение, где формировалась православная община, строились жилые дома и церковь в самом центре с кладбищем в её ограде (X век). Оба селения — и живых, и мёртвых —  были погост, и существовали, глядя друг на друга. Живые — научая глаза и душу образу смерти, чтобы не бояться её в нужный час; мёртвые — являя до времени образ вечного покоя. «Кость присоединится к кости, сустав к суставу, и образуются жилы, плоть и кожа, и так возстанут (совершенные тела)». Памятуя слова пророка Иезекииля, христиане берегли своих мёртвых, не сжигали тела, не отдавали их на растерзание зверям и птицам, а «складывали» (отсюда кладбище) до времени на опреде­лённом месте, воспринимая его точкой грядущего воскресения.

Громадные надежды возлагались на из­устную, сердечную и молитвенную память. В русской похоронной куль­туре долгое время не подписывались кресты и надгробные плиты. Мож­но объяснить этот факт всеобщим невладением письменностью, но куда более внятно всё объясняется молитвой из чина поминовения во Вселен­скую мясопустную субботу: «Упокой их, Господи, иже зде лежащих и во всяком месте владычествия Твоего, всех правоверных мужей и православ­ных христиан, иже преставльшихся от Адама и до сего дни отцы и праот­цы, деды и прадеды от первых, даже и до последних.., усопших благочест­но или в пустынях, или во градех, или в мори, или в реках, или во езерах, или на земли, во всяких местех… во всяком возрасте и роде и сподоби их, Господи, улучити небеснаго Твоего Царствия, а имена их, Господи, Сам Ты веси…» Это и было главным нравственным мотивом не подписывать крест — он Господень и Господь знает всякое имя…

Первые надписи появляются к XVI веку, хотя единично они встречались и гораздо раньше. Это были молитвы, цитаты из Евангелия, краткие имена почивших. В XVIII веке появляется эпитафия, как попытка обращения мёрт­вых к живым. Русское кладбище — лес, если оно сельское, парк-сад — если оно городское. В XVIII и XIX веках приняты прогулки по кладбищам. Под сенью вековых деревьев кладбищенский путник внимал голосам могильных эпитафий. Они взывали к нему, живому и напоминали, что всякий тут будет. Русская литература, одарившая живых неподражаемыми произве­дениями, не обошла и кладбищенской темы. Известные и безвестные поэты вложили в эпитафии самый сокровенный смысл.

Зачем они «заговорили»? И заговорили бы, будь в какой-то эпо­хе полная уверенность в том, что кладбище неприкосновенно, прах свят. Кладбище — признанная и законная территория мёртвых. В русской традиции особенным образом отражается упование на эту территорию: родителей хоронили не на чужбине, а дома, гроб называли домовиной, благоустроение русской могилы напоминало живой дом с оградами и ска­мейками, с некими домашними предметами (с игрушками на детских погребениях). Всё это являло трогательную попытку повторения тёплого и вечного житель­ства там, где давно властвует север. Даже опустевшее кладбище Церковь предписывала не трогать двести лет и уж ни в коем случае не отдавать его под пашню или под строительство. Российские законы в согласии с цер­ковными не разрешали без особой на то нужды переносить прах с закры­того кладбища. Кладбище не могло быть частной собственностью, лишь приобретаемое место становилось семейным склепом на многие и мно­гие века, конца которым не устанавливалось.

Но территория мёртвых с самого первого захоронения и во все после­дующие времена оставалась под угрозой захвата или разорения. Тому виной нашествия иноплеменных, межродовые распри, войны, природные сти­хии — наводнения, пожары, землетрясения. На особом счету — человече­ское беспамятство. В XV веке новгородский архиепископ Геннадий горько сетует, глядя на разрушение древних некрополей при возведении крем­лёвских стен: «А ныне беда стала земская да нечисть государская вели­кая: церкви старыя извечныя выношены из города вон, да и монастыри извечные с места переставлены… Да паки сверх того и кости мёртвых выношены на Дорогомилово, инко кости выносили, а телеса ведь туто остались, в персть разошлись… А гробокопателям какова казнь писа­на!..» (Забелин И.Е. История города Москвы. С. 140, 141).

«Весь мир состоит из бывших кладбищ. Кто знает, над останка­ми каких людей находятся жилые дома, площади, шедевры архитекту­ры, созданные руками человечества», — возразил защитникам уничтожае­мого русского кладбища в Ферганской долине некий чиновник. Но слова, произнесённые им, извечное человеческое оправ­дание и нападение одновременно. В этом или другом варианте их произно­сил всякий, кому приходилось и приходится сносить «город мёртвых» для нужд «города живых». В них отражается давно уставшая и почти капитулировав­шая мораль живых, так и не сумевших взять на себя нравственный груз ответственности за отеческие гробы. И те, кто уже ушёл, и те, кому это предстоит, понимали и понимают угрозу физическо­го бесчинного попрания праха.

«И мне печаль могил понятна и близка». И «голос из-под земли» не пугает, а звучит святой просьбой, упреждени­ем и остережением, призывом к разуму: «вы забыли — и вас забудут», что является продолжением расторженного времени.

Старые кладбища стремительно исчезают. Живущие не ощущают ни родственной, ни исторической связи с именами на последних крестах XIX века. Они и новые кладбища устраивают так, что прийти на родную могилу после всех унижений и глумлений могильщиков не возникает желания. Стирая безжалостно старые кладбища, современники не церемонятся и с новыми. Двадцать лет отпускается покойнику, чтобы истлеть, а после бульдозер сравняет площадку для очередного, необходи­мого живым строительства.

Но пока ещё можно видеть образцы мемориальной культуры и погре­бальной традиции в отечестве — на чудом сохранившихся кладбищенских островках XVIII и XIX веков, в искусственно собранных некрополях, на старообрядческих кладбищах в глухих сибирских и северных краях или же в Прибалтике. Такими образцами могут послужить малоизвестные в Рос­сии заграничные некрополи, на которых нашли последний приют русские эмигранты. Они расположены почти по всему миру, состояние их разное, но хранители умеют добиваться от чужого общества почтительного отно­шения к могилам.

Пока живы остатки русских кладбищ, старинных и новых, в отечестве и в рассеянии, попытка их описания видится как создание единого сло­весного поля памяти о прошлом, предупреждением о том, что мы можем стать свидетелями не ушедшей, а уничтоженной с нашего согласия много­вековой кладбищенской культуры.

Sta, viator! Стой, путник (странник)! В погребальной православной культуре «путь» — важнейшая семантическая тема начала и конца, «стран­ник» — наиболее точный образ человека, временно обитающего на земле. К этому образу, то есть к нам, живым — с надеждой и обращён без­молвный язык ушедших: остановитесь, сохраните связь времён.

 

 

Фото отсюда: samsebeskazal.Livejournal.com

© Ольга Никитина

© НП «Русская культура»